Огни чертогов Халльфры

Ч1. Глава 3. Брюхо спящего дракона

Бежал алльдский корабль по Тагихам-морю, и волны становились всё круче и круче. Никогда не видели семане таких штормов на Тахай-море: спокойна и рассудительна была Голова Дракона. Но Брюхо его ревело, и злые холодные ветра трясли корабль, пытаясь выдуть прочь и людей, и вещи.

Моряки закрепили всё, что могли, не желая растерять добычу. Даже рабов привязали к мачте да бортам. Гиацу ощущал себя теми самыми штанами и айнахами на верёвках, которые бились от ветра в последнюю ночь на родной земле. Что там теперь с этой одеждой? Сгорела ли, как и всё остальное? Удалось ли разбежаться курам и козам? Алльды ведь не забрали из деревни животных… И вспоминал Гиацу, как гонял он соседских гусей, а они потом гоняли его, как учил он Наю сыпать курам зерно — по чуть-чуть, вот так… И болью отзывалось сердце.

После Танау за кораблём увязалось ещё одно судно. Порой оно подходило так близко, что становилось видно моряков на борту — такие же белокожие алльды и тоже с добычей. Гиацу разглядел и взятых в рабство семан. Он отчаянно всматривался в них сквозь разделявшее корабли расстояние, и яростные брызги Тагихам-моря то и дело умывали его лицо. Мальчик выпал бы, если б не был привязан — так хотелось узнать, не везут ли на другом судне мать или отца… Вдруг они всё-таки живы?

Небо хмурилось и грохотало, дождь заливал палубу, но алльды будто не боялись вовсе. Гиацу украдкой поглядывал на них. Спать уже не тянуло, и только неведомая доселе пустота заполняла тело. Порой она сменялась яростью — такой сильной, что хотелось кинуться в драку и лупить этих жутких, ненавистных людей, забравших у него всё. Но даже и думать об этом было смешно: опять отлетит Гиацу от одного удара, да на сей раз может и шею сломать. И привязан он так, что не сдвинуться — какие уж тут драки? Время от времени ярость уходила, и на её месте начинала плескаться тоска — такая же бесконечная, как Тагихам-море, такая же затяжная, как дожди над ним. А потом вдруг среди этой тоски расцветало робкое любопытство — и именно тогда Гиацу принимался рассматривать моряков.

Алльды оказались не такие уж и белокожие: многие из них сильно загорели за дни, проведённые в море, и только полоски шрамов на руках и лицах оставались бледными. И всё же семане были темнее и меньше: алльдские воины превосходили их и в росте, и в широте плеч. Хотя Гиацу не приходилось встречать настоящих семанских воинов… Может, они ничуть не уступают этим шамьхинам?

Но самым страшным был одноглазый алльд: куда выше любого из своих людей, словно потомок великанов. Взгляд Гиацу то и дело цеплялся за его светлые волосы, достающие до плеч — чаще распущенные, нежели собранные в хвост; за широкий подбородок с короткой неровной бородой; за могучие руки и длинные пальцы, задумчиво вертящие ножи; за ледяное сияние единственного глаза, наводившее на мысли о невообразимо холодных краях вечного снега, в котором можно умереть… Лицо это пугало и притягивало одновременно. И, изучая его, Гиацу уже знал, что навсегда запомнит человека, поломавшего ему всю жизнь.

Сильнее всего в алльдских воинах поражали глаза: большие, очень большие глаза. Мальчик никогда такого не видел. Да он вообще никогда не видел никого, кроме людей из своего же народа. У семан глаза были узкие, чёрные, пронзительные. А у алльдов…

— Чусен-тан, а что у них с глазами? — не выдержал наконец Гиацу. — Эти алльды все такие?

Старик негромко рассмеялся:

— Да, они все такие, — и, поразмыслив, добавил: — Говорят, глаза у них столь огромные из-за того, что света мало. Солнце на их землях появляется редко, вот они и распахивают веки настежь, как цветок в летний день, чтобы успеть вобрать весь солнечный свет.

— Как же я к ним не хочу, — пожаловался Тсаху. Он стоял, перегнувшись за борт: его мутило от качки, и мальчик угрюмо глядел на тёмно-зелёные волны, ёрзавшие под кораблём. — Там наверняка ужасно холодно! Мы просто помрём все от холода!

— Придётся тепло одеваться, — согласился Чусен.

— Они что-то не тепло одеты, — заметил Гиацу, косясь на моряков.

— Это сейчас — пока лето.

— Так уже холодно! — гневно возразил Тсаху. — Я даже не думал, что за Танау — такой кошмар! Где Семхай-тан? Почему он не согреет эти ледяные волны?!

Чусен и сам поёжился, но возразил:

— Это ещё не холодно, Тсаху. Это так… Когда я ходил с торговым судном, мы всегда старались убраться из алльдского края до наступления зимы. Тагихам-море тогда становится совсем бешеным, а все земли за северным побережьем, говорят, укрываются толстым слоем снега. Это называют… сейчас… слово какое-то на алльдском было… Вспомнил! «Сугобы»!

— «Сугобы»? — повторил Гиацу в недоумении. — Это как?

— Это когда столько снега, что он тебе по колено, по пояс или даже выше.

Мальчики в ужасе переглянулись.

— Мы точно умрём, — простонал Тсаху и вновь перевесился за борт.

Качало уже не так сильно, как прежде. Алльды сидели на вёслах, и их сосредоточенные лица, будто выточенные из неровных камней, казались угрюмыми и злыми. Но вдруг они озарились странным сиянием — Гиацу даже не понял, откуда оно шло, ведь Семхай-тан так и прятался в облаках, — и воины… запели. Мальчики ошеломлённо уставились на них, а Чусен лишь приподнял брови.

— О чём они поют? — спросил Гиацу.

— Я не всё понимаю, — медленно протянул старик, вслушиваясь. — Но это песня об алльдской княжне Айва́не и её возлюбленном Аёку.