Огни чертогов Халльфры

ЧАСТЬ 3. ДИКИЕ ГОРЫ. Глава 1. Око Ёрвана

Гиацу шёл по знакомой тропе, и шаги его звонким хрустом раздавались в морозном воздухе. Снега нападало совсем немного, но он плотным одеялом укрыл тёмную землю и ярко блестел в свете просыпавшегося солнца. Мир заполняло серебристое сияние, и средь гор сновал холодный ветер — с севера, как и всегда. Он качал пушистые ели, теребил уже начавшие желтеть листья на деревьях и приглаживал поседевшие травы. Гиацу с наслаждением сделал глубокий вдох и улыбнулся.

Десять зим провёл он в Диких горах! Будто целую жизнь… Кто узнает теперь в нём того маленького семанина, который боялся умереть от холода? Нынче Гиацу не только не испытывал страха перед стужей — он позволил ей захватить своё сердце, и она прочно осела там. Родные берега, где урожаи собирали дважды в году, а в ласковом море купали даже младенцев, давно казались сказочным сном. Да и бывает ли вообще так тепло на свете?

Гиацу на ходу нагнулся и сгрёб в ладонь немного снега. Пальцы тотчас закололо, и семанин хлопнул по снежку второй ладонью, растирая холод в покрасневших руках. Снег белым крошевом посыпался вниз, и Гиацу засмеялся, предвкушая надвигающиеся морозы. Как же полюбил он эти алльдские зимы, серебром разливающиеся по земле; эти ледяные ветра, приносящие метели, сквозь которые не видать даже неба! Как полюбил звонкий хруст снега под ногами и невероятную тишь, заключавшую леса и горы в крепкие белые объятия. И ночи, полные невообразимого сияния: зелёного, синего, лилового! Алльды говорят, будто это пыль под копытами Небесного Лося, который бежит по своим делам. Красивая же пыль на его дорогах!.. Но больше всего Гиацу полюбил лёд.

Семанин замедлил шаг, завидев маленькую лужицу. Поверхность её сковала тонкая корочка, сплошь покрытая ледяными цветами. Гиацу осторожно надавил сапогом, и корочка с хрустом треснула. Он нагнулся и ухватил острую грань, но долго держать не смог: лёд таял, стекая крупными каплями по тёплым пальцам.

Скоро, уже совсем скоро, мороз скуёт все водоёмы в горах и можно будет ходить прямо по их глади, высматривая сквозь толщу льда замершие до весны пузыри воздуха. Лишь одно озеро не приоденется к зиме — то, которое Оллид называл Оком Ёрвана.

Гиацу взбежал на каменистую возвышенность, и то самое озеро наконец показалось перед ним. Оно было совершенно круглое, и сквозь прозрачную воду виднелся голубоватый песок. Точно чей-то огромный голубой глаз смотрел в небеса…

Ехал однажды над Дикой грядой алльдский бог Гумгвар, ведающий войнами и грозами. Тройка коней была запряжена в его колесницу: все как на подбор — гордые, статные, взращенные самими хёггами и вскормленные с их полей, тогда ещё не засыпанных вечным снегом. Вдруг один из коней по кличке Ёрван наткнулся глазом на горную вершину. Вывалилось око из глазницы да упало вниз, став прозрачным озером. Осерчал Гумгвар и перестал ездить над Дикими горами, и оттого не случается здесь больше гроз. Только холодная морось и затяжные дожди льются на острые хребты.

Говорят, Инг Серебряный услышал эту историю от гадурцев, когда они ещё не обратились в воронов. А может, и своими глазами видел. Но Фёнвар, предводитель хёггов, спорил со старым колдуном, мол, даже если это и вправду око гумгварского скакуна, не мог тот быть конём. В громовой колеснице бежала тройка северных оленей!

«Ёрван, что значит “рогатый”, — кличка для оленя. Но никак не для коня», — гневался Фёнвар, стуча кулаком по столу.

Инг мягко смеялся в ответ:

«Разве ты забыл, мой друг, что тысячу зим назад по земле ходили рогатые кони? Это сейчас не осталось ни одного. А тогда…»

Фёнвар ударил по столу так, что тот раскололся:

«Отродясь не пасли хёгги рогатых коней!» — подвёл он итог спору.

Да, в те времена Фёнвар ещё имел кулаки, которыми мог разбивать дерево в щепки… Кем бы ни был Ёрван — конём или оленем, — огромный глаз его теперь покоился средь гор и никогда не покрывался льдом. Гиацу знал, что озеро не замерзает из-за горячего ключа, бьющего со дна. Да вода всё же оставалась студёной, ведь наравне с горячим бил из-под земли и холодный ключ.

Семанин приблизился к берегу, спугнув стайку рыбок. Кругом росли деревья, потихоньку примерявшие осенние платья, и ветер бросал листья на поверхность озера. А над красновато-рыжими кронами вздымались горы, припорошенные снегом, и голубело в вышине безоблачное небо.

На берегу покоилась перевёрнутая лодка: Оллид сам сколотил её, чтобы плавать по озеру да наблюдать, как снуют туда-сюда рыбки в прозрачной воде. Но Гиацу даже не глянул в ту сторону. Он смахнул снег с большого пологого камня и повёл плечами, разминаясь. А затем решительно стащил с себя сапоги и начал раздеваться. И вот, бросив одежду на камень да подвязав повыше волосы, семанин храбро шагнул в озеро.

Именно вода помогла ему полюбить холод. Гиацу с детства обожал плавать, да только Тахай-море, на берегах которого он родился, было куда теплее. Но желание плавать оказалось столь сильным, что в конце концов победило страх околеть.

«Не борись с холодом, — учил Оллид. — Тебе никогда не победить его. Но ты истратишь силы на борьбу, и их не останется на жизнь. Вот тогда-то и умирают от холода, Гиацу…»

Гиацу плыл, расталкивая толщу воды, и тело покрывалось мурашками. Солнце светило в лицо, слепя, но почти не грея. Большие дрожащие круги расходились по озеру: они спешили к берегам, да гасли, не достигнув их.

«Тебе не нужно бежать, чтобы согреться. Тепло должно идти изнутри. Смотри, вокруг нас один и тот же ветер, над нами одно и то же небо, но тебе холодно, а мне нет. Я не погружаюсь в это чувство. Я вспоминаю, как приятно плавать в озере летом, и мне становится тепло. Холод приходит и уходит. Ты выбираешь, испытывать его или нет».