Огни чертогов Халльфры

Ч3. Глава 7. Час Ирмирая

Инг Серебряный. Иллюстрация от автора.

Тихая ночь обступала Дикие горы. Она стекала по каменистым склонам, укрытым снежным серебром, бесшумно кралась по низинам и ущельям, шуршала в чахлой траве и постукивала по стволам невысоких деревьев. Сквозь тёмные поредевшие кроны уже глядели первые звёзды, и с каждым мгновением их становилось больше. Всё ярче разгорался свет в окнах чертогов Халльфры, и начинался там, должно быть, вечный пир, на котором мёртвые вспоминали былые дни.

Едва слышно журчала где-то незамершая по холоду речка, да негромко трещали поленья в разведённом костре. Его красновато-рыжий свет скакал по ветвям, прыгал с дерева на дерево, но был не в силах долететь до величественной горы, возвышавшейся над лесом. Сумерки уже плотно укутали её склон. Вот-вот она пропадёт совсем, и тогда ненадолго почудится, что это всего-навсего ночь где-то в Лисьей Пади, и наутро солнце зальёт золотом леса, крепости и деревни, и всё станет легко и просто. Да разве было когда-то легко и просто?

Мирана вздохнула. Она лежала на толстой подстилке, укрытая сверху шерстяными одеялами, и не ощущала ни холода, ни боли. Не клокотал в груди кашель, не царапал горло, и не блестела кровь на обветренных губах… Будто и не случилось ничего.

Мирана скосила глаза и увидела Оллида. Он сидел по другую сторону костра и молча смотрел на огонь, и лицо его в этот миг казалось одновременно и суровым, и очень печальным. И не бросил ведь… Привёз в какой-то лес, позаботился о тепле, о еде — вон котёл стоит, явно с горячей похлёбкой, пар ещё чуть стелется над ним. Ерка пасётся поблизости, и седло с уздой с неё сняты, чтоб отдохнула. И Туринар чернеет позади.

Мирана прикрыла на миг глаза, а когда открыла их вновь, встретилась взглядом с Оллидом, и до того тяжёлым оказался его взгляд, словно целая гора навалилась с ним. «Неужто правду сказал Хугар? — подумалось Миране. — Неужто убивший колдуна в самом деле станет колдуном?» О, сколько же это объясняло! Выходит, и Мьямир знает… Вот почему Оллид так противился поездке в Лисью Падь, вот почему на лице колдуна мелькнул ужас, едва Мирана назвала княжество, откуда приехала! И вот почему он прячется столь далеко и надёжно… Теперь даже ясно, что произошло между Рованом и Ингом.

И вдруг сердце Мираны объяла стужа, и забилось оно чаще прежнего: вспомнила женщина о том, как опасно быть лекарем в Лисьей Пади. И захотелось воскликнуть ей, обращаясь неизвестно к кому в этих холодных горах: «Гарунда, милая, жива ли ты ещё?» Да не ответит знахарка, как ни зови.

Мирана вновь посмотрела в небо. Гарунда много чего знала и много чем успела поделиться с дочерью Винлинга. Но нынче всплыла в памяти одна история, которую отчего-то не слышал больше никто, кроме знахарки. Мирана даже решила, что та её выдумала, да Гарунда твердила, что люди просто забыли — так давно это случилось.

Тьма сгущалась, и нависавшая над лесом гора уже растворилась в ней. Ночь шагала по миру, и поступь её была черна и холодна, как легенда, готовая вот-вот сорваться с губ. Мирана открыла рот и выдохнула облачко пара, тотчас улетевшее прочь. А затем начала:

— Говорят, на западе, за горами да алимскими пустынями, есть чудесный край под названием Дако́й. Он столь далеко, что и за десять лун не доедешь, и невиданные чудеса ждут на пути туда: горячие пески, полные злата, горы, с которых всегда поднимается дым — точно боги варят на них обед… Есть там и река из слёз великанши, оплакивающей погибшего возлюбленного, и вода в той реке прозрачна, но горька на вкус, как неизбывная тоска. А за самим Дакоем распростёрлось море, и волны его перехлёстывают через край мира и падают прямо в бездну. Дакойцы нарекли его Ирмира́й-море, что значит «море Чёрного Ветра», несущего освобождение и смерть. Ни один человек, уплывший на поиски другого берега, не вернулся, ибо нет у Ирмирай-моря других берегов. Лишь вечная тьма окружает его.

Мирана чувствовала на себе пристальный взгляд Оллида, но не решалась смотреть в ответ и просто продолжала:

— И вот однажды боги — должно быть, те самые, что варили обед на вершинах гор, — поведали дакойцам тайну чудесного плетения. И вышла у людей необыкновенная ткань: летом в ней прохладно, зимой — тепло, весит она легче пёрышка, но коли наденешь её на поле боя, так ни одна вражеская стрела тебя не проткнёт. И назвали дакойцы эту ткань шёлком, или «плетением богов». Далеко разнеслась слава его и долетела до одного алльдского князя. Захотел князь себе такое диво и отправил в Дакой послов. Много лун не было от них вестей, но вот наконец явились послы ко двору и привезли с собой чудесную ткань. Сшили из неё алльдскому князю одеяние, и стал он непобедим в бою, ведь ни одна стрела и ни одно копьё не могли отныне его проткнуть. И даже меч не резал.

Пожелал князь, чтобы всё его войско оделось так же, и тогда не будет знать оно поражений и смертей. И выслал он в Дакой купцов, веля им привезти столько шёлка, чтоб лошадям пришлось нелегко ступать. И вернулись купцы, нагруженные тканью, а с ними приехала женщина, прекрасней которой не сыскалось бы во всём белом свете. Была она вся одета в шелка, глаза блестели, как изумруды, ходила — будто лебедем плыла по воде, а как говорила, так только мудрые речи, да изъяснялась на всех известных языках. И оказалась эта женщина дакойской колдуньей, живущей на земле уже не первую сотню зим.

Как увидел её алльдский князь, так и влюбился без памяти. Стал одаривать богатствами ей под стать, сажал на почётное место за своим столом, да всё прислушивался к её советам. Полюбила колдунья его в ответ, и зажили они душа в душу. Но было у князя уже два сына от первой жены, погибшей при родах, и не понравилась им новая мачеха. А как родила она князю третьего сына, так сильнее прежнего разгорелась их ненависть. Ведь был этот третий сын всем хорош: красив, ладен, умён — весь в мать. Всё у него получалось, за что он ни брался. Да ещё и колдовать умел!