Огни чертогов Халльфры

Ч3. Глава 8. Пробуждение Диких гор

Расставшись с Оллидом и Мираной у подножия Лосиной горы, Гиацу долго брёл пешком. Сапоги его вязли в осенней грязи, хрустели на подтаявшем тёмном снегу и скользили по обледенелым берегам небольших речек, в которых ещё журчала вода. Поросшая травой земля сменялась каменистыми долинами, и тогда поднимались отовсюду округлые валуны, похожие на спины больших спящих зверей.

Глядя на них, Гиацу припоминал, что когда-то весь мир заселяли огромные животные, и даже медведи были больше нынешних раза в три — так утверждал Оллид-тан. Семанин неизменно приходил от этого в ужас: чтобы ченам атау — и больше в три раза? Да от одного вида такого чудища можно уже умереть! И на всякий случай всегда извинялся, если ему приходилось идти по большим валунам. Уж какому медведю понравится, что человек вытирает ноги о его спину? Пусть даже и каменную.

Но валуны мельчали, и тянулись мимо леса. Их мрачные ели покачивали мохнатыми ветвями вслед одинокому путнику, а заострённые тонкие верхушки напоминали ему наконечники копий. Казалось, будто это навеки застыли заколдованные княжеские войска, потерявшие человеческий облик. И теперь никогда не сойти им с этого места, покуда Халльфра не сжалится и не примет воинов в свои чертоги.

А над лесами, камнями да реками возвышались горы. Одни были пониже, другие круто уходили в самое небо и глядели с недосягаемых высот. Бывало, вместе с Оллидом Гиацу взбирался на эти вершины и в немом восхищении глядел оттуда вниз. Каким крохотным казался тогда мир! Какими маленькими становились оставленные позади беды!

«Запомни хорошенько это чувство, — наставлял Оллид, и плащ его трепыхался на сильном ветру. — Если однажды тебя настигнет отчаяние и покажется, будто смерть милее жизни, закрой глаза и представь, что смотришь на всё с высоты этой горы. Ты здесь, а твоя боль — вон та точка внизу. Видишь её? — Гиацу замотал головой, силясь разглядеть хоть что-то, и колдун улыбнулся: — Я тоже не вижу».

Теперь Гиацу видел всё очень хорошо: каждую точку, каждый камешек под сапогами, каждую вмятинку на земле. Вот здесь пробежал волк — наверное, ещё ночью: следы уже еле видны. А тут прошёл медведь, похоже, совсем недавно: его тяжёлые лапы хорошо впечатались в грязь. Медведи нынче отъелись и готовятся залечь в спячку, и оттого шаги их тяжелее обычного — вон как сырая земля продавилась… И всё же встречаться с ченам атау, хоть и сытым, семанин совсем не хотел и оттого беспрестанно оглядывался, напряжённо комкая в кулаке поводья.

Сколько Гиацу уже живёт на алльдской земле! Встречал не только ченам атау, но и волков, и рысей. А ближе к небесам, на открытых всем ветрам каменистых склонах водятся неуловимые белые кошки, которые столь велики, что охотятся на баранов и коз… Да будь Гиацу один, тревога не так сжимала бы его сердце. Но нынче на груди висит в перевязи маленькая девочка и безмятежно спит, ничего не подозревая. Вот проснётся и обнаружит, что семанин несёт её через горы в свой дом, а матери и след простыл…

Он глянул в небо: солнца хоть и не видно, а всё ж скоро день будет в самом разгаре. Пешком далеко не уйдёшь. Застанет ночь в дороге, как предостерегал Оллид-тан, и что тогда? А то ещё, чего доброго, и снег мокрый посыплет — вон какие тучи поверху стелются!

Гнедой Мар послушно шагал рядом, и не приходилось ни понукать его, ни тянуть за собой. Такой ладный конь — и без седока! Семанин прикусил губу: как же хотелось в седло… Да страшно было до жути: вдруг свалится с непривычки? За себя Гиацу не боялся: он умел падать — так, чтобы ничего не расшибить. Один раз даже с Туринара улетел да отделался парой шишек и ссадин. Но падать вместе с ребёнком… Нет, такое и в страшном сне видеть не хочется. Семанин подёргал ткань перевязи и нахмурился: мудрёная какая… Вдруг развяжется? И угодит тогда Инара под тяжёлые копыта коня. Отвечай потом перед её матерью! И так уже одну девочку не сберёг, а тут вторую доверили.

Гиацу сердито вздохнул. В нём нарастала обида, что господин не взял его с собой. Поездка к Гадур-граду, конечно, не из приятных, но уж всяко лучше, чем с ребёнком нянчиться. Рядом с Оллид-таном должен быть верный слуга, а не какая-то незнакомка. Она ведь из Лисьей Пади! Может, там все жители спят и видят, как бы в колдуна копьё воткнуть. И останется тогда Гиацу один-одинёшенек на этой холодной алльдской земле.

Но в глубине души он понимал, что этого не случится. Мирана нравилась ему: она явно не из тех, кто задумывает зло и втихаря вершит его, избавившись от бдительного слуги. И раз сам Оллид-тан решился на поездку с ней, так, верно, считает её достойной доверия. И всё же Гиацу беспокоился и злился, и ему очень хотелось пинать камни, попадавшиеся по пути. Да он не осмеливался: резкий звук разбудит Инару, а семанин ещё не придумал, что станет делать, когда девочка откроет глаза.

Может, всё-таки сесть на коня? Он быстро принесёт к самому дому, а там и корабли деревянные пылятся в сундуке. Их же не обязательно пускать по реке: они могут и в корыте поплавать — всё ребёнку радость. Интересно, видела ли Инара когда-нибудь такие игрушки? Ни у Наи, ни у Гиацу не было ничего подобного. Отец мог смастерить простую лодочку, как та, на которой в море выходил, и рыбок к ней вырезать разных. С рыбками обычно Ная играла… А чтобы целый корабль, да с парусами — такого отец не делал. Сказал бы ещё: «Вот время тратить! Только если продать подороже…» Но Мирана — госпожа богатая: она-то свою единственную дочку небось балует, и у Инары каких только игрушек, наверное, нет!

Гиацу вновь покосился на Мара и остановился. Конь тоже встал.

— Какой же ты молодец! — негромко восхитился семанин, похлопав гнедого по горячей шее. — Ну ладно, давай верхом! Только ты уж, будь другом, скачи осторожно, договорились?