Огонь для последнего Дракона. Книга 1

0_2. Будни ведьмы

Утро началось с обычной для меня мелочи – с тугой завязки на мешочке с сушёной лапчаткой, которая никак не поддавалась пальцам, будто в ночи мешочек передумал служить и теперь притворялся камнем. Я рассмеялась самой себе, выдохнула на узел, как на замёрзлое кольцо, и он поддался – простая, маленькая победа, из тех, на которых держались мои дни. В печи ещё тлел жар со вчерашнего, я подбросила тонких еловых лучин, и огонь вздохнул благодарно, проглотив мою сонливость. Пахло горячей глиной, чабрецом и дождём, который с ночи висел в воздухе, но никак не собирался стать настоящим.

Я всегда любила первые минуты, то странное чувство, когда всё ещё молчит, но уже живёт. Выносила на крыльцо корзинку с банками, проверяла повязки и бинты, встряхивала травы на решётчатой полке, и пока туман ещё держался над огородом, как белая простыня, думала о списке дел. Ничего большого, и в этом было моё тихое счастье: коровнице Ким нужна мазь для вымени, мальчишке из соседнего дома – порошок от ссадин на колене, да ещё обещала заглянуть к Мин Джи и её тётке, у них опять распёрло тесто так, что духовка бедная всхлипывает.

Гулкое, как глоток холодной воды, «тук-тук» по воротам отрезало утро на две части. Я, не снимая фартука, вышла, и на пороге – не человек, а тревога с тонкими ногами. Мальчишка из лесной избушки, всю весну гонявшийся за лисёнком, стоял с руками, вымазанными землёй почти до локтя, и держал взгляд так, будто боялся, что он у него выпадет.

— Ха Ён-нона… — он споткнулся о моё имя и глотнул, — там, внизу, у ручья… оленёнок. Мама говорит, не трогать, но он не двигается, и мухи уже…

Он замолчал, потому что губы сделали движение – то ли сказать «мёртв», то ли вытолкнуть лишний воздух. Я кивнула, уже собирая в корзинку нужное: чистые салфетки, маленький нож, нитки, настой подорожника, пузырёк спирта, пару тонких деревянных шиничек, которые я выстругала ещё зимой, и кружевной мешочек с солью – бабушкина привычка, соль «держит» кровь, так она говорила. Перекинула через плечо мешок, накинула куртку, хотя утро было мягким, и мы двинулись – мальчишка, нарезая тропу, я за ним, стараясь ступать так, чтобы не распугать ещё невидимых причин.

Лес принимал нас с привычной терпеливостью: влажная земля прогибалась под ногами, мох держал следы, а на ветках ещё висел ночной пар, скатываясь мне за воротник прохладными каплями. «Не торопись», – говорили сосновые стволы своим вертикальным упрямством, и я не торопилась. Если зверь ещё дышал, ему не нужна была наша паника.

Оленёнок лежал прямо у воды, в траве, которая за ночь вымахала на ладонь, как будто тянулась к чужому теплу. Маленькое тело было слишком густо покрыто мухами – липкие, жадно шевелящиеся тёмные точки. Я присела рядом, медленно, чтобы не сделать хуже, и первый вдох был с горечью – резкий, чуть сладковатый запах гнили, который говорит: время почти ушло. Но глаза у него были открыты, в них плавала мутная боль, и когда я наклонилась, зрачок дрогнул – не пустота, не стекло, живой. Мальчишка замер у кромки, переминаясь, будто виноват, что привёл меня слишком поздно.

— Тсс, маленький, — я говорила не словами, а тоном, позволяя голосу устлать пространство, — мы уже здесь.

Я выгнала мух ладонью, и резким движением накрыла рану салфеткой. Кожа на бедре была разодрана чем-то острым – камень? коготь? – и я, прижав повязку, попросила мальчишку: «Принеси воды, только аккуратно, черпай против течения». Он исчез и вернулся так быстро, будто и не уходил, с ладошками, полными холодной прозрачности, которую я медленно выливала на салфетку, слушая, как вода разговаривает с кровью.

Я работала привычно: срезала засохшие края, чтобы рана «дышала» ровно, прижгла спиртом, от которого запах стал почти чистым, натянула кожу, проверила, как ляжет шина, и всё время держала возле тела ладонь, оставляя тонкую тёплую перепонку между своей тканью и чужой. Это и была моя тихая магия, не громче вздоха: я давала своему дыханию стать меркой для его, ровняла ритм, едва слышно шептала – не заговор, а привычные, совершенно человеческие слова: «Дыши. Вот так. Не спеши».

Оленёнок дёрнулся, язык у него попробовал воздух и отказался, как будто он горчил. Я набрала на пальцы чуть-чуть соли, коснулась горла, и крошечная крупинка, растворяясь, напомнила телу, что внутри – тепло, а снаружи – вода. Мы втирали в эту мысль настой подорожника, пахнувший свежестью и чем-то детским, как влажная трава после драки.

— Он выживет? — мальчишка спросил с тем детским упрямством, которое хочет не столько ответ, сколько обещание.

— Не знаю, — честно ответила я, не отводя руки. — Если у него хватит силы не сдаваться – выживет. Мы ему поможем, но остальное – его путь.

— А если… — он сглотнул и шмыгнул, — если пасть?

— Если пасть – лес примет. И это тоже не самое страшное, — я говорила спокойно, потому что к смерти привыкли мои руки раньше, чем голос; смерть — это не кара, это обычная работа мира, и иногда она тоже нужна.

Оленёнок дышал чаще, потом ровнее. Я ощутила, как моё собственное дыхание синхронизировалось с его: два удара на вдох, один на выдох, как тяжёлый, но не ломкий станок. Я наложила повязку, туго, но не душно, подложила ладонь под ребра, проверила пульс – тонкая струйка, но есть. Мухи обиженно улетели. Мальчишка поставил по обе стороны два тонких прутика – смешные «ворота», чтобы никто, кроме ветра, не заходил. Мы с ним тихо, как при молитве, отступили.

— Ты молодец, — сказала я ему, и он впервые за утро улыбнулся, не глазами, как раньше, а ртом, в котором ещё свистел молочный зуб. — Что-то ещё?