Огонь для последнего Дракона. Книга 1

0_3. Знамение

К полудню небо словно передумало быть небом и сделалось крышкой – матовой, чуть липкой, как крышка большой кастрюли, на которой кто-то пальцем оставил круг. Я занималась обычными вещами – сматывала бинты, утирала с трав капли, которые никак не хотели становиться росой, но всё чаще ловила себя на том, что прислушиваюсь не к ручью и не к дороге, а к тишине между ними. Эта тишина казалась многослойной, будто её аккуратно складывали, как ткани в лавке у рыночной площади, и верхний слой был ровным, а внизу уже что-то топорщилось.

К трём часам дня из нижней слободы донеслись первые тревожные голоса, не крик, но тон, которым обычно зовут детей домой, когда начинается дождь с крупой. Я выглянула на улицу и увидела, как у соседей шевелится бельё на верёвке – не от ветерка, а как-то судорожно, будто верёвка вздрагивала сама по себе. По тропинке шла Мин Джи, закатав рукава выше локтя и несла кувшин. Увидев меня, она подняла его, как трофей, и, не снижая шага, буркнула:

— Воды натащу, пока не потемнело. У колодца уже поскрипывает, будто старуха ругается.

— Думаешь, к ночи накроет? — спросила я, хотя и сама это чувствовала.

— Думаю, к вечеру, — она остановилась у моего забора, переложила кувшин на другое бедро, — а к ночи лучше не гадать. Ты не вздумай идти к оленёнку одна. Я приду, как обещала, но раньше, слышишь?

— Слышу, — ответила я, — только мне ещё старейшине надо принести настой от суставов, он вчера послал мальчишку, а я забыла.

— Сим Ёнсу? — Мин Джи хмыкнула. — Он сегодня с рассвета «держит совет» сам с собой. Видела, как у ворот стоял и пробовал колокол – три раза ударил, потом так и оставил верёвку висеть. «Пусть подумает», – сказал. Я бы не хотела быть той верёвкой.

Я улыбнулась, но улыбка вышла короткой: когда старейшина трогает колокол без причины – это как шёпот в храме. После недолгих споров с собой я всё же завязала мешочек с настоем, положила сверху обвязку с корицей – Сим Ёнсу любил запахи, «они убеждают старые кости жить дальше», и пошла. Дорога к дому старейшины проходила мимо лавок и колодца, и уже на подходе чувствовалось, что деревня собирается в комок.

У колодца сидела молодая мать с ребёнком, малыш сопел, жуя деревянную ложку, и время от времени строил такое серьёзное лицо, будто собирался отругать ложку. Рядом спорили двое мужчин: один уверял, что «настало время снимать сети», другой – что «нужно идти проверять, пока не навалило». Они старались говорить спокойно, но слова подпрыгивали, как горох на сковороде.

— Ха Ён! — окликнула меня тётка Пак, у которой были самые сильные руки на нашей улице; она обходилась без мужика уже столько лет, что сама стала примером того, как правильно держать дом. — Ты слышала? Косули с утра спустились к огородам, а собаки на них не лают. Я половину дня просидела на крыльце, ждала, что кто-нибудь залает. Никто. Молчат, как рыбы.

— Может, пересолила уши, — попыталась я пошутить, но тётка Пак не приняла шутку: вобла в её взгляде не улыбнулась.

— И коровы! Слушай! — она ткнула пальцем на верхнюю улицу, где слышались приглушённые мычания, — коровы не рвутся домой. Стоят, как прибитые, и смотрят на перевал. Что они там видят? Ничего же нет.

Я посмотрела туда, куда она показывала, и почувствовала, как кожа на затылке стала чуть плотнее. Над перевалом сидел туман, но не наш, знакомый до смешного, но какой-то более тяжёлый, неоднородный, как если бы в него добавили горькой травы, и он не знал, как её переварить. Он двигался, но не тёк, а покачивался, словно медлительный зверь, думающий: идти или лечь.

— Ты старейшине несёшь? — спросила тётка Пак, увидев мой мешочек. — Скажи ему, чтобы проверил колокол не рукой, а делом. У нас дети есть. И парни – ни рыба, ни мясо, им бы только в кости да в кружку, а тут, может, надо в лес выйти.

— Скажу, — пообещала я, хотя не была уверена, что знаю, как правильно это говорить.

У ворот дома Сим Ёнсу уже стояли двое из верхней улицы – братья Ли, длинные, как жерди, и одинаково упрямые. Они по очереди говорили что-то старейшине, а он слушал, и смотрел поверх их плеч туда же, где туман спорил сам с собой.

— Старейшина, — я позвала мягко, чтобы не резать разговор, — принесла настой.

— О, Ха Ён, — он обернулся не сразу, и в этом «не сразу» было сразу две вещи: возраст и забота, — хорошо, что пришла. Положи на лавку, спасибо. Я как раз думал о тебе.

— О моих мазях? — попыталась я мягко откинуть лишнюю тревогу.

— О твоих глазах, — он криво улыбнулся, — ты умеешь смотреть без страха. Что видишь?

Я посмотрела туда, куда он кивал подбородком: над перевалом туман уже набрал такой вес, что казалось, будтл ещё чуть-чуть, и он скатится, как тесто, сползёт в овраги и станет частью земли. При этом воздух у нас во дворе был удивительно неподвижным, ни один лист не шелохнулся.

— Слишком густо для нашего времени, — сказала я, — и он какой-то… несъедобный. Обычно наш туман мягче, пахнет водой, а этот как плотная дымка над отваром, когда перегрел и забыл снять крышку.

— Точно, — подал голос младший из братьев Ли, обрадованный, что нашёл слово. — С крышкой что-то.

Старейшина зыркнул на него, но без злости, как на молодого, который ещё не научился ставить слова по размеру.

— Сегодня ночью никто не идёт на верхние тропы, — он сказал это так, как поднимают заслонку в печи: мягко, но не поспоришь. — И скотины в низину не гнать – оставьте там, где стоят. Птиц загнать в курятники. Дети – дома.