Огонь и сажа птичьих перьев

Глава 6

Тускловатый свет бережно вычерчивает углем и дымом отражение в зеркале, хочет обвить нежную кожу и мягкие изгибы полунагого тела — но только срезается о них, рвется об острые углы и колется о высокую и узкую, как иголка, фигурку. Из зеркальной глубины глядит не женщина, не девушка даже — совсем маленькая девчонка с чуть впалыми щеками, бледной кожей и черными волосами — мягкими, чистыми, спадающими по худой голой спине.

— У любой уважающей себя девушки должны быть ухоженные волосы и нежная кожа.

Так говорит мама. Что ж, у девочки есть и то, и другое.

Жаль только, отец никогда ничего не говорит — отца никогда и нет. Он как тень, невероятная, внушительная, достойная подражания….

Достойная сожаления ошибка, достойная порицания случайность, достойное забвения наваждение. Ее мать красива — Он никогда не разменивается на красоту, не замечал ее. Не замечает никого. У него прекрасная княжна — молодая, черноглазая и красивая. Мама говорит, все потому, что она хорошо ухаживает за собой. Худощавая девчонка с умными, цепкими глазами, разглядывающая в зеркале свои снова сбитые коленки, знает — это потому, что княжна счастлива и любима.

Ее мать никогда не была любима. Хотя любят ее многие. У ее матери, несмотря на то, что любят ее многие, всегда чистая кожа.

Или как раз для этого.

Девчонка в зеркале ничуть не похожа на мать, хотя изо всех сил старается. Черты ее лица — острые росчерки, особенно в темноте, когда под скулами и подбородком ложатся резкие тени. Волосы, не волнистые, а прямые, как пакля, особенно если она снова пачкает их на улице, — контрастными тенями падают на светлую кожу. Черные, как у отца…

Шаги по ступеням — гулкие, отдающиеся почему-то в голове и над головой, а не под ногами. Может, так передает звуки двухэтажный небогатый домик, где из ценностей только мамины украшения и большое, в полный рост зеркало — незаменимая вещь в маминой профессии.

Она глядится в зеркало…

— Эрика! — голос матери ввинчивается в уши — она необычайно легко выходит из себя, когда дочь выкидывает очередное неженское коленце. Пресветлые Боги, пусть — только бы в ее уши не вцепилось что поматериальнее!.. Таким мама тоже никогда не гнушается. — Что ты сделала с волосами?! Как только посмела?!

Цепкие, лощёные пальчики мажут у самого уха, цепляют черную прядь, до выступивших слез больно дергают…

Ребенок, похожий на уличного мальчишку-оборванца, уворачивается, и неровно остриженная прядь выскальзывает из чужих рук. Портняжные ножницы, задетые чьей-то ногой, со звяканьем отлетают под стол.

— Эрик, — глаза девчонки, пытавшейся сломать голос под мальчишку, холодно блестят сталью. — Меня зовут Эрик.

— Эрик… — хриплым откликается на его слова пустой зал. Голос скользит змеей вдоль черных плит пола и увязает крупицами, как сахар в холодной воде, в красной луже. Вишневый сироп остается на пальцах…

Вишневый сироп?!

Кровь. Лужа становится все шире, шире… Слишком быстро, наяву так не бывает.

— Эрик… — тянет осипшее эхо, а фигура на полу тянет руку… Зовущий его голос меняется. — Вино сладкое, как кровь…

Хруст — раз. Два. Три. Три поворота в сердце.

Кем надо быть, чтобы с такой легкостью совершить подобное?..

— Всего лишь мои игрушки... Сыграем, Твое Темнейшество?

Эрик рванулся и резко сел на постели, отбрасывая сбившееся одеяло и вместе с ним — сон, сползающий обрывками, лоскутами исчезающий из памяти, заодно унося четкость и всякую разборчивость.

Начинать день с холодной воды входило в привычку. Кисель, в котором плавали воспоминания, она смыла, но сами обрывки сна превратились с подачи кристальной влажной свежести в осколки, больно царапающие разум. Эрик встряхнул головой, запустил пальцы в мягкие пряди. За последнее время он привык спать плохо или не спать вообще. Иногда было даже проще изматывать себя, чтобы, упав на кровать в измождении, не видеть снов вообще, не думать лишний раз…

Это ведь была его ошибка. Он заплатил, и заплатил сполна — за свою самоуверенность, за желание переиграть всех самостоятельно. За детские — ох, взрослые, но до чего далекие от рассудочности!.. — порывы и недостаточную решительность заплатил жизнью и смертью, клинком, трижды повернутым в чужой грудной клетке и слишком отчетливо ощущающимся в своей.

Покидая покои, Эрик в своих траурных одеждах был особенно мрачен.

***

— Будет невероятно грустно, если мои гончие перепутают тебя с галкой, — судя по тону рыжего, странно бодрого для завтракающего в такое время, грусть была последней эмоцией, которую он бы в таком случае испытал. Привычный издевательский тон был успешно взят. — На тебя смотреть жалко. На Светлость точно не тянешь.

Эрик буквально замер, точно в ожидании удара. И верно. Бледная кожа, заострившиеся черты лица, взлохмаченные волосы и худощавая жилистая фигура в неизменно черном костюме для верховой езды и дорожном плаще. Если размышлять в таком ключе, можно прийти к...

«Темнейшество».

Принц развивать мысль не стал. Вдох. Выдох. Он покончил с тем, кто так его называл. Если бы только с такой же легкостью можно было заставить исчезнуть кошмары...

— Разве не мою недееспособность ты собрался демонстрировать двору, Высочество? — Эрик легко приподнял брови, с нескрываемой иронией разглядывая берет с пышным пером, оттеняющий рыжие волосы принца. По мнению ворона, не было абсолютно ничего удивительного в том, что Райан даже в этом не выглядел глупо. Высокомерие, написанное на лице, трудно было чем-то перебить. — Доброе утро, господа.

С некоторыми из подтягивающихся в залу дворян Эрик поздоровался отдельно, отметив в числе любителей охоты и графа, с которым недавно обсуждал кочевые племена. Впрочем, беседы ни с кем так и не завел, с отстраненным видом разбираясь со своим завтраком.