Огонь в оковах

Глава 1

Рабы таскали хворост с самого утра. Я видела это из-под полога отцовского шатра ‒ как они сгибаются под тяжестью вязанок, как ступают босиком по жухлой траве, оставляя за собой серый след. Некоторые несли сухие ветки на плечах, придерживая руками, другие волокли по земле целые коряги, вывороченные из земли у степного оврага. За ними тянулись проплешины ‒ будто кто-то прочесал траву огромным костяным гребнем. Стражники стояли по бокам, изредка тыкали древками копий в спины особо медлительных. Не сильно ‒ так, для порядка. Чтобы не отвлекались.

Я сжала пальцы на краю полога и убрала руку. Кожа от шатра пахла дымом и старой шерстью.

Кострище ещё не зажгли. Сегодня вечером здесь будет гореть огонь ‒ его огонь, ‒ а пока камни, выложенные кругом, стояли пустые, холодные, серые. Только на нескольких виднелись бурые потёки ‒ кровь въелась в камень и не смывалась ни дождями, ни снегом.

Я знала, как это будет. Дархана выведут из клетки ‒ двое, а то и трое стражников, потому что он выше любого из них на голову и плечи шире, несмотря на годы в цепях. Подведут к жертвеннику. Шаман надавит на ошейник ‒ там есть какая-то точка, я не знаю точно, ‒ и из пасти Дархана вырвется пламя. Не много. Ровно столько, чтобы наполнить чашу. Чтобы мы могли провести ритуал «забытых легенд» и вспомнить, кем были наши предки, когда ещё не покорили драконов, когда ещё боялись их, а не держали в клетках.

Я перевела взгляд туда, где в отдалении темнел его сруб ‒ брёвна, железные прутья. Издали не разглядеть, но я знала: он сидит внутри, прислонившись спиной к стене, и смотрит в одну точку. Уже много зим. Привезли мальчишкой ‒ его мать убили, когда брали. Говорили, что она дралась как бешеная и сожгла троих воинов. Дархан тогда ещё не умел дышать огнём.

Я подумала: а если бы я сидела в этой клетке? Если бы на моей шее был ошейник, а люди снаружи ждали вечера, чтобы вытянуть из меня то, что делает меня мной?

Я тут же запретила себе думать об этом. Так думать было нельзя. Так думать ‒ всё равно что самому лезть в клетку.

‒ Вета.

Я обернулась. Отец зашел в шатер, придерживая рукой полог. На нём уже была ритуальная накидка из волчьих шкур ‒ тяжёлая, пропахшая чем-то кислым и сладким одновременно. Плечи отца казались ещё шире, чем обычно, а лицо ‒ ещё жёстче. Он бросил взгляд на рабов, потом на меня.

‒ Ты идешь со мной к жертвеннику.

‒ Я всегда присутствую. Ты же знаешь, отец.

Он хмурился, разглядывая камни.

‒ Сегодня ты не просто будешь смотреть. Сегодня ты держишь чашу для огня.

Я смотрела на его руки. Пальцы толстые, сбитые, ногти сломаны ‒ сам таскал камни для алтаря, не доверял рабам. Вождь, а работает как последний.

‒ Почему я?

Отец поднял голову, и я увидела этот взгляд ‒ тяжёлый, колючий, как щетина на его подбородке.

‒ Твоя мать перед смертью держала эту чашу. Не пролила ни капли. Ты ‒ её дочь, докажи, что не выродок.

Мать умерла, когда мне было семь. Я помнила её голос ‒ низкий, спокойный. И как она смеялась, запрокидывая голову. И как отец при ней становился мягче, почти добрым. После её смерти он не брал других женщин. И не улыбался больше никогда.

‒ Я поняла, ‒ ответила я.

Отец кивнул, поправил на плече волчью шкуру и зашагал к шатру шамана. Я осталась одна у полога.

Племя наше звалось Волчья Кость. Так мы называли себя сами ‒ народ степей. Торговцы из дальних караванов, коверкая язык, говорили: «Волчья Костяшка» ‒ то ли в насмешку, то ли от страха. Жили вперемешку: воины в кожаных доспехах с нашитыми железными пластинами, старухи, которые вечно ворчали и чистили шкуры у костров, дети, гонявшие костяные шары между шатрами. Рабы ‒ отдельно, внизу по склону, где ветер с реки дул сильнее и ночью было сыро.

Я иногда думала: почему они не сбегают? Ворот вокруг нет. Степь ‒ вот она, до самого горизонта. Но рабы не бежали. Может, боялись погони. Может, не знали, куда идти. А может, притерпелись, как волк в клетке, который уже не грызёт прутья, потому что знает ‒ не выгрызть.

Я отвернулась и пошла к шатру Теней Мати.

Старуха жила отдельно от всех ‒ на пологом склоне, где трава росла выше пояса и пахло полынью. Её шатёр был сшит из старых шкур в несколько слоёв, так что внутри всегда царил полумрак, даже в солнечный день. Когда я откинула полог, пахнуло сушёными грибами, чем-то горьким и ещё ‒ старым мясом.

‒ Пришла, ‒ не спросила, а констатировала Теней Мать. Она сидела на корточках у очага и перебирала коренья. Её единственный глаз блеснул в полутьме. ‒ Отец сказал?

‒ Сказал.

‒ И ты согласилась?

‒ А у меня был выбор?

Шаманка усмехнулась. Губы у неё были тонкие, почти прозрачные, и когда она улыбалась, казалось, что рот разрезает лицо пополам.

‒ Выбор есть всегда. Просто ты боишься его увидеть.

Я промолчала. Теней Мать протянула мне охапку длинных коричневых корешков.

‒ Отнесёшь к жертвеннику. Бросишь в круг, но не на камни, а в землю между ними. Поняла?

‒ Поняла.

‒ И смотри, чтобы рабы не наступили. А то потом собирай души по ветру.

Коренья пахли горько и сладко одновременно, как дым от сырых веток. Я взяла их и вышла из шатра.

До жертвенника идти было недалеко ‒ мимо шатров воинов, мимо точильных камней, где мужики правили ножи, мимо кучи углей, где женщины пекли лепёшки. Все уже знали, что сегодня ритуал. Я видела по лицам: напряжённые скулы, быстрые взгляды на небо, на солнце, которое ещё не село, но уже клонилось к степи.

У жертвенника хлопотали двое рабов ‒ укладывали крупные ветки крест-накрест. Я бросила коренья туда, куда велела шаманка. Земля между камнями была сухой, твёрдой ‒ давно не было дождя.

‒ Вета.

Я обернулась. Ко мне подходил один из воинов ‒ дядька по матери, но мы не считали родство. Он нёс на плече копьё с привязанным к древку пучком сухой травы.

‒ Вождь сказал, ты сегодня держишь чашу.

‒ Держу.

Он хмыкнул, почесал щетину.