Огонь в янтаре

3.3.

Посреди ночи мучимый жаждой ярл Тур открыл глаза. Сел, озираясь впотьмах, и наполовину осушил стоящий у изголовья кувшин с травяным взваром. Вмиг унялась боль в висках и сухость в горле отпустила. В свете догорающей лучины воевода огляделся. На перине рядом спала на боку Рёна. Грудь ее богатая, выскользнула из проймы, маня притягательной белизной. Мужчина довольно усмехнулся в усы, вспоминая, как недавно сжимал в объятиях это податливое тело. «Хороша баба. Все с душой делает — и за домом следит, и готовит, и любится. Жаль такую оставлять», — но долг перед остатками дружины был превыше хотеек. Осторожно, стараясь не шуметь, поднялся, но не успел толком облачиться и подпоясаться, как мягкий голос произнес:

— До первых петухов еще пару снов подглядеть успеешь. Иль боишься, что плату непомерную за утехи заломлю? — на этих словах губы Рёны изогнулись в горькой улыбке.

— Не похожа ты на таких, что на спине работают, ноги раздвигая, — Тур невольно залюбовался. Растрепанная со сна, в покрове из русых волос, с припухшими от поцелуев губами и возмущенным румянцем Рёна нравилась ему даже больше пригожей да спорой на слова и дела хозяйки постоялого двора.

— Всяко было, ярл. Но каждый крез мой по совести заработан, и того, что делала, не стыжусь. Отвернешься теперь? — голос дрогнул, выдавая волнение. Рёна и вправду не жалела о содеянном, а произошедшее ночью повторила б еще многократно, да только знала, что вряд ли сбыться тому суждено. Оттого глаза непрошено защипало, а горле собрался вязкий ком.

— Век бы на тебя глядел, да наглядеться б не смог, — честно признался ярл, возвращаясь к постели и мягко касаясь ладонью женской щеки. — Да и кто я такой чтоб судить тебя, Рёнушка?

Ласковое обращение вкупе с нежностью грубой, привыкшей к оружию руки прорвали в женской душе давно возведенную плотину, сдерживающую спрятанное да сокровенное. Слезы сами собой заструились из глаз, заставляя отворачиваться, прятать слабость.

Тур растерянно замер. Бывалому вояке было не привыкать к горячке боя, боли и смерти. Равно ярл оставался хладнокровен и на войне, и при дворе Креза, но вид женских слез, струящихся по щекам, вгонял его в ступор. Не зная, что делать, присел на край кровати, мягко накрыл женскую ладонь своей и, осторожно похлопывая, пробормотал:

— Ну-ну, полно-те, голубушка. Не печалься…

Да только Рёна разрыдалась пуще прежнего, отвернулась, вырываясь, скрывая лицо. Подскочила к сундуку, стоящему подле постели, и замерла, что-то из него достав.

— Ты меня не помнишь… — в глухом голосе не было и следа задорного веселья, так идущего улыбчивому лицу хозяйки постоялого двора. Будто саму жизнь выкачали из сгорбившейся фигуры, и померк яркий свет Рёниной души. Медленно обернулась женщина к ярлу. Неторопливо из подрагивающих рук до пола высвобождалась алая материя — выцветшая от времени, обтрепанная по краям, с аккуратно нашитыми лоскутами заплат и едва заметной штопкой.

И тут Тур вспомнил — лет двадцать тому назад иль около того этот плащ был только с иголочки. В первый взрослый поход молодого Креза вэринги сопровождали при полном параде. Ярче солнца сверкала начищенная броня, щурился честной люд, провожая наследника из Бабийхолма. Крез Шестой, сам себя прозвавший Великим, и сейчас особой статью не славился, а тогда и вовсе едва выглядывал из седла, незаметный за конской холкой. Не привыкший к просторам и вольным ветрам, юнец трясся, как осиновый лист и держался Тура, видно надеясь под его защитой переждать непогоду и прочие тяготы пути. Но приказ правителя — Креза Мудрого — был ясен: до вступления на трон должен наследник Вельрику повидать, себя показать и мужчиной стать, вкусив и ратного дела, и мирских утех. С последним проблем не возникло — в первой же харчевне будущий правитель напился хмельного меда и возлег сразу с двумя бойкими молодками. С боем вышло иначе.

Порядок на Великом Тропе Тур уже тогда смог установить, но шальные банды из поганцев и выродков всех мастей нет-нет да казали носы, вылезая из потаенных логов. Особливо часто смелели они на севере, где в холода бойкая торговля затихала, и только люд Фьордов снаряжал с берега обозы с соленым лососем, вяленой треской, да особой редкостью — солнечным янтарем. Без дня седмица пути привела дружину вэрингов с ярлом и юным Крезом во главе на поле брани. Так рунопевцы потом окрестили отворот с дороги, где на узкой поляне бандиты грабили рыбацкий обоз, добивали тех, кто пытался сражаться, и насиловали баб, не различая девчонок и старух. Тур помнил, как трусливо пригнулся наследник и пришпорил, развернув коня прочь. Помнил, как после боя нашел Креза в ближайшей роще, бледного, опорожнившегося от страха. И помнил битву — короткую, славную лишь тем, что без потерь средь своих. И как в самом конце, за перевернутой телегой снес голову выродку, не успевшему слезть с бездыханного тела. Помнил, как с отвращением отпихнул обезглавленного и ужаснулся — в порванном сарафанчике, с задранным до шеи подолом, вмятая в грязь, лежала девчонка, едва сменившая детство на пору отрочества. Помнил, как снял новый плащ и завернул в него истерзанное тело, как бережно понес его к выжившим, и как на чумазом лице распахнулись синие, будто полуденное небо глаза, а с разбитых губ слетел стон.

— Жива, голубушка. Ну-ну, потерпи еще чуть-чуть, — приговаривал Тур, передавая завернутую в плащ на руки старому торговцу и отсыпая медяков на лекаря. После ярл вернулся к своим.

Взошедший на трон трусливый Крез, назвался Великим и про бесславный поход приказал всем забыть. Да и без его веления никто особо не вспоминал — хватало других забот и свершений. Только сейчас в ночном сумраке постоялого двора, глядя на свой старый плащ, Тур помнил, точно это случилось вчера — и битву, и невинную растерзанную голубицу.

— Выжила, — поднявшись, подошел, принимая из рук Рёны старую поношенную накидку.

— Выжила. — В женский голос вернулась твердость. Слезы высохли в небесно-синих глазах. — С тех пор никто без моей на то воли касаться не смел и на ложе моем не бывал.