Огонь в янтаре

8. Твердыш драконоборцев

Над купальней поднимался пар. Драконьи зубы, черным базальтом торчащие из воды, медленно отдавали дневное тепло. Но Возгару думалось – рядом с Ярой он не замерз бы и на снегу, а то и вовсе растопил бы сугробы до сырой земли и хрупких первоцветов. Сжимая рыжую в объятиях, то ли плывя, то ли грезя на волнах Фьорда, воин и сам ощущал, как в груди словно раскалывается ледяной покров под теплотой молодого солнца и пробивается наружу тонкий первый побег. От чувства этого – чУдного, доселе неведомого губы лучника улыбались сами собой. А в ладонях невесть откуда копилась такая нежность, что хотелось дарить ее касаниями той, кто разжег огонь в его сердце.

Яра млела, прислонившись спиной к широкой груди наемника. Ласково терлась щекой о его плечо, мурлыкала домашней кошкой, в ответ на мягкость рук и легкость мимолетных поцелуев. Где-то далеко уже крепко спал Бережный стад, знахарка Видана омывала травяным отваром вернувшегося от праотцов Бергена, почивали на лавках досыта накормленные и напоенные Бритой вэринги, а Зимич убаюкивал Есеня очередным сказом.

Осенняя ночь была тиха и тонка, словно сам окрестный мир – тронешь чуть и провалишься на ту сторону, где правит магия. А в бескрайнем море небесного Фьорда, раскинувшегося над людским миром, мерцали мириады огней.

- Драконьи звезды, - прошептала Яра, закидывая голову назад и обращая лицо к ночному небу. – Ты слышал легенду о сотворении мира?

Возграр промычал неразборчивое в ответ. Не было дела ему сейчас до всего окрест, ни до сказов, ни до баек каких. Лишь бы медные волосы продолжали впрядаться в его распущенные, лишь бы скользили пальцы девичьи по его руке, да билось сильное сердце, ритм свой из одной груди в другую передавая. А Яра продолжила, и голос ее негромкий и хриплый звучал для воина красивее музыки всех скальдов мира.

- Каждый огонек в небесном Фьорде – драконья колыбель. В миг, когда небывалым пожарищем из небытия взрывается звезда, нарождаясь, тогда же из пламени ее выходит дракон, тот, что сотворит мир. Так наше Солнце породило Первородного Ящера и отдало ему часть живительного жара. Юный дракон нырнул в бездонные воды самого мирозданья, там, где нет границы меж Навью и Явью, и достал землю Фьордов. Но так понравилось ему взмывать к Солнцу и, раскаляясь в лучах его, нырять вновь в ледяную глубину, что огонь его остыл, и Ящер сам превратился в землю. Ту, что кличет люд меж собой Твердышом.

В другое время Возгар бы раскалился, набросился с упреками за такую крамолу – даже дети малые крезово ученье знают – жил себе люд мирно да чинно, пока не обрушилось на него бедствие в виде крылатых ящуров, и лишь восстав всем вместе в битве Пепла и Злата удалось победить несносных душегубов. Но здесь и сейчас воину хотелось не битв и не споров.

- Разве ж то, не просто яхонты на куполе невесть как держащиеся? – с медлительной ленцой процедил наемник, припадая губами к изящному изгибу девичьей шеи.

- Дурашка, - беззлобно рассмеялась девушка, подставляясь горячей ласке. – А купол тот, где плывет, по-твоему?

- Кто ж его разберет? Может, мир подобен ладье или птице? А может и вовсе, что большая деревня на том ките – чудище заморском, что по слухам во времена отца моего молодости к берегу причалил тут недалече. – Возгарова рука скользнула под воду, огибая высокие холмы груди, вниз, туда, где пульсировало обещанием наслаждения женское естество.

Яра выгнулась, ощущая мощь богатырскую, восставшую для дела – не для болтовни. Обернулась, насмешливо глядя в глаза, что чернее ночи:

- Одно у меня из головы не идет, Возгар, сын Гордара, - шепнула, устраиваясь на мужской груди, как на ложе. – Как ты собрался дракониху-то добывать? Может тайну какую знаешь, да молчишь?

Наемник напрягся. Разговор внезапно стал деловым, серьезным – не под стать моменту.

- Верный лук, да стрелы заговоренные еще ни разу не подводили. Никуда не денется гадина, коль повстречаю на пути.

- Неужто без раздумий убьешь? – Яра нависала, упираясь локтями, глядя пристально, безотрывно.

- Заказ взял – значит, убью, - сказал, а сам подивился, отчего голос звучит неуверенно, глухо, будто не решено то давно. – На роду мне написано честь Светозара почтить, в память о предке великом самому убийцей ящуров стать.

- Какая же честь и слава в смерти бабьей, брюхатой к тому же?

- То не баба, а погань чешуйчатая! – воин раздражался, одновременно чувствуя растущую жажду женского тела. – И приплод ее только зло принесет!

- Такое же зло, как его мать, когда вэрингов Туровых из пучины шторма за шкирку вытаскивала?! – глаза Яры полыхнули янтарем.

- Что за бредни? – Возгар нахмурился недоверчиво.

- А ты ярла спроси! – рыжая внезапно отвернулась, отмахиваясь от объятий.

- Тебе-то почем знать? – мужчина не отпустил, обнял пышущую обидой недотрогу и прижал как следует.

- Слыхала краем уха разговоры дружинных, - нехотя бросила Яра, не поворачивая головы.

- Пусть бы и так, - примирительно хмыкнул Возгар, лаская ладное тело и прокладывая поцелуями путь от ключиц до встопорщенных маковок упругой груди. – Неужто мы с тобой из-за каких-то драконов браниться будем? – спросил мягко, изнемогая уже завершить разговор и другое начать.

- Пустое… - кивнула, уступая, Яра и смахнула со щеки слезу. Та полыхнула падающей звездой, зашипела, коснувшись воды и, обернувшись янтарем, ушла на дно.

- Что за диво дивное?! – удивился Возгар, но в тот же миг губы девичьи лаской бесстыдной оборвали мыслей поток и увели помыслы в иное русло.

*

Кормчий бросал хмурые взгляды на собравшихся у пристани, но не торопил. Бывалый старик чуял – с этими иначе нельзя. Один ярл Тур чего стоил, даром что плащ затасканный, а в кудрях седина. Да и второго со счетов скидывать рано – косая сажень в плечах, взглядом хоть сельдь морозь, а то, что на палку опирается и бледен, як смерть, то быстро пройдет. Сомнение у кормчего вызывали двое – рыжая девка в мужской одежде с коротким ножом у пояса, до того шустрая и бойкая, что привыкший к безлюдным просторам Фьордов, рыбак на всякий случай проверил – на месте ли кошель. За такой глаз да глаз нужен – мигнешь, останешься без монет, а то и без портков. А вторым был молодой безбородой вэринг, неуверенно переминающийся с ноги на ногу и то и дело поглядывающий в сторону Бережного стада. Что-то в облике юнца настораживало бывалого моряка – терзался воин то ли думой тайной, то ли хотейкой потаенной, иль мучился животом. Последнее, пожалуй, было едва ли не хуже всего прочего вместе взятого – лодка у кормчего была старая, надежная, не единожды проверенная и драконьим гневом и другими капризами переменчивых вод, вот только навес на ней имелся один, а отхожего места и вовсе не водилось. Кому приспичило, за корму свешивались, рыбам на забаву. Однако ж ночь и день плыть с серуном за бортом особливой радости не вызывало. Достаточно того, что чайкам на потеху везти на Твердыш пугало нечёсаное, на патлатого мужика или бабу худородную отдаленно смахивающее. Кормчий плюнул на ладонь и подставил руку ветру – попутный усиливался. Закинув в рот черный вываренный березовый деготь, мужчина принялся интенсивно жевать, унимая тревогу, поднимающуюся в душе каждый раз, как требовалось дольше полного дня задерживаться у земли. Три серебряных креза грели за пазухой, вынуждая мириться с нерасторопностью живого груза. Но вот рыжая под руку с чуднЫм длинноволосым созданием в расшитой драконами рубахе шагнули на сходни. Кормчий повелительно махнул мальцу-весляру, приказывая отдавать швартовые. Но тот не спешил исполнять – погрузка застопорилась. Черный с подпалинами, будто огнем отмеченный, конь упрямо фыркал, рыл копытом и отказывался подниматься на борт.