Огонь, вода и змеиные тропы

1.2

Вода бьет по глазам шипуче-красным, будто вспененная кровь.

Сквозь алую мглу ничего нельзя разглядеть, кроме бешеного роя пузырей, рвущихся вверх, к расплывающемуся медузой солнечному пятну. Постепенно его свет тускнеет, и красная муть выцветает до темно-розовой, потом серой слоистой взвеси… Наконец и та оседает, оставляя меня в черной хрустальной бездне, мертвенно-холодной и неподвижной, как могила.

Воздуха больше нет.

Грудь сдавливает – неотвратимо, все сильней и сильней.

В висках и темечке гулко бухает кровь – все громче и громче.

«Ты должна научиться дышать водой…»

…чужой бесстрастный голос звучит у меня в голове, словно я сама говорю это.

Смотрю вверх – где-то там, высоко, плещется бледный свет. Опускаю голову – бездонная чернота манит, пробуждая жгучее любопытство. Что в ней… за нею?

«…научиться дышать водой».

Мое тело неподвижно, но бездна понемногу начинает отдаляться, и холод все ощутимей выстреливает в затылок. Стук собственного сердца становится тише и глуше…

С сожалением бросаю последний взгляд вниз и всплываю.

*   *   *

В моей пещере тоже темно, но совсем по-другому. Тонкие бледные лучи простегивают сумрак. Голубоватые блики маслянисто расплываются по волнам, под ними колышутся длинные бороды тины. Вода звонко плещет о блестящие черные камни, из-под низкого гранитного козырька тянет стылым ароматом кострища и сосновой хвои.

Дом, милый дом.

Привычно принюхавшись и прислушавшись, я выбралась из воды и нащупала на поясе промасленную дерюгу. Мешок был цел, пельмени почти не размокли. Удачная, в общем, охота. Я встряхнулась и запрыгала по камням, разгоняя остывшую кровь. Что ни говори, приятно вернуться домой после трудового дня, с чувством выполненного долга приготовить ужин и завалиться с ним на тюфяк – кушать и смотреть… ммм… картинки на стене.

Мое убежище под козырьком оставалось нетронутым, да и кому было его трогать? Крупные звери сюда не залезли бы, а всякая мелочь могла разве что поточить зубы о лапник или маленькую печку из ничем не промазанный речных валунов. Ее сложили до меня, да и само убежище было не моих рук делом. Но прежние хозяева давно сгинули, оставив лишь несколько полезных в хозяйстве вещей А еще высеченные на камнях картины и змеиную голову из полированного гематита над козырьком.

Я встряхнулась в последний раз и принялась за дело. Пока в печи прогорали сухие сосновые ветки, я тщательно взбила тюфяк и прошлась вокруг соломенной метелкой. Подобные манипуляции действовали успокаивающе. Как и мягкие янтарные отблески на стенах пещеры, бульканье воды в котелке, вкусный запах пельменей… Все в порядке, все так, как должно быть. Сметаны не хватает.

После ужина я свернулась калачиком на тюфяке, по-кошачьи сжимая и разжимая лапы. Собственнолапно сделанные ширмы отгораживали лежанку от гулявших по пещере сквозняков, скопившееся под козырьком тепло приятно окутывало тело. Все в порядке, все хорошо… Волшебные каменные картины склоняются надо мной, зачаровывая, как в первый раз: гроздья цветов, зубастые птицы, крылатые звери с длинными шеями, сплетенные в неразрывную сеть… Солнце и луна, взявшись за руки, плывут то ли по волнам, то ли по небу на дивном крылатом корабле. Получеловек-полуконь прячет в сундук смеющуюся русалку… Ворон, кося выпуклым глазом, уносит на спине красавицу-девицу, а она прильнула щекой к темным перьям… Гигантские маки сыплют на землю то ли росу, то ли снег… А змеиная голова, почти упираясь рогами в неровный свод пещеры, глядит бездонными очами в тьму, и ее взгляд суров, но вместе с тем как-то потерян.

- Спокойной ночи, - зевая, привычно пожелала я своему гематитовому стражу.

Порой мне казалось, что мы с ним чем-то похожи…

*   *   *

Меня словно подбросило, лапы лихорадочно вытянулись, нашаривая…

- Проспала?! – поморгав, я недоуменно воззрилась на зажатый в пальцах голыш. – Что за дела? Госсссподи…

Плеснуло тоскливым беспокойством, будто я упустила что-то очень важное, теперь безвозвратно потерянное. Все, решительно все вокруг казалось чужим, неуютным. Даже тюфяк, который я лично набивала позаимствованной у сельчан соломой – и тот неприятно давил бока. Эх, к нему бы спинку, пару-тройку больших подушек и четыре ножки в придачу… и пусть, хоть убей, не понятно, зачем тюфяку ножки? Но без них все не то, все не то...

Вконец истомившись, оттолкнула ширму и выползла на холодную гальку. Господи, что не так? Пельмени, что ли, несвежие оказались?

- Шшшто смотришшш? – Я с неприязнью глянула на гематитового змея. – Шшто ты вссе ссссмотришшшш? Чертов иссстукан!

Глупый кусок камня – сколь его не пинай, по собственной воле ни на пядь не сдвинется. Да и нет у него никакой воли, никаких желаний, ничего нет, кроме раз и навсегда назначенного места. Неужели я на него похожа? Ну, нет!

Темнота в дальнем конце пещеры была густой, рыхлой, почти ощутимой на ощупь. Сквозь нее тонкими иглами просачивалась морозная свежесть леса. Поднатужившись, я сдвинула в сторону прикрывавшие узкий лаз еловые лапы и ввинтилась в слежавшийся снег. А сугроб-то заматерел… Или мне кажется? В лесу всегда так: чуть расчистишь место – а через минуту снегов на нем выше головы, будто они не только с неба падают, но и из земли прорастают.

Абсолютной темноты здесь никогда не бывает. Снег фосфорицирует, словно глубины морских вод, отражая пылающие в небе бледно-зеленые и фиолетовые огни. В мягком сиянии сугробов черные ели кажутся бесплотными тенями, и белые шапки на них будто парят в воздухе. Снег глушит звуки, и только один серебряный отголосок плывет над ним, не гаснет, нежно касается ушей.

Как завороженная, я потянулась к его следу, оседавшему тонкой инистой дорожкой, и серебряный зов окликнул снова, пробирая до самого сердца.