Огонь, вода и змеиные тропы

1.3

Солнечные лучи просвечивали сквозь снег крохотными радугами. Я потянулась, разворошив наметенное с ночи убежище, и поочередно затрясла лапами. Уже не раз доводилось часами выжидать по самую гребенчатую макушку в сугробе, но чтобы ночевать в нем – такое случилось впервые.

- А-а-а! Змея! Змея-огневица!

Я до хруста сжала пальцы и со вздохом подняла голову. Ну да, я. Можно подумать, первый раз видимся…

- Змея-а-а-а!

…чего орать-то?

Неспешно встряхнувшись, я заскользила по обледенелой речной кромке. Игравшие на высоком берегу детишки кубарем скатывались с горы и, подхватив салазки, уносились наверх к селу. Самые шустрые уже добрались до палисадов, остальные растянулись цепочкой. Позади всех, отставая, катилось что-то маленькое, мохнатое и круглое, как колобок. На середине склона оно шлепнулось в снег, да так и осталось лежать.

Я подобралась ближе. Овчинный куль, крест-накрест перетянутый серым шерстяным платком, был тих и недвижим.

- Эй, - я уселась рядом. – Вставай, замерзнешь.

Куль слабо шевельнулся и снова замер. Вздохнув, я подцепила его за торчащий ворот и подняла перед собой.

- Ну? – Голос мой был строг, но спокоен. – Что скажешь?

Из-под лохматого треуха на меня глянули большие удивленные глаза, чистые, словно небесные озерца. Во рту ребенок держал посиневшую от холода руку.

- Где варежку потерял? – Я поставила его перед собой, и он тут же опрокинулся на спину, продолжая насасывать пальцы. Повторно вытащив ребенка из сугроба, я добавила в голос суровости:

- Тебя как зовут?

- Иля… - он тихо улыбнулся краем рта. Голубые глазищи следили за мной с интересом и без всякого страха.

- Иля? Илья, что ли?

- Иллялион, - гордо поправил колобок, на секунду вынув руку изо рта.

- Вот оно что, - я машинально смахнула снег с потрепанного тулупчика. – Что же ты, Илларион, один тут бегаешь?

В затылок мне крепко ударило снежком, и срывающийся голос грозно потребовал:

- А ну, пусти малого, гадина!

О, похоже, не один…

- Во-первых, - назидательно вымолвила я, не поворачивая головы, - если я его отпущу, он опять упадет. Во-вторых, кто тебя учил так с взрослыми разговаривать?!

- Не пустишь, так я тебя!.. – пригрозил заступник басом, являясь в поле моего зрения – решительный, готовый на все. Старый овчинный тулуп почти такой же, как у малыша, мохнатая шапка набекрень, в руке устрашающе воздет снежок. – Пусти, говорю!

Я демонстративно разжала пальцы. Илларион с готовностью шлепнулся на дорожку.

- Илька, сюда ползи! – скомандовал заступник, не сводя с меня темных сверкающих глаз.

- Ты бы лучше варежки его поискал, - сердечно посоветовала я. – У него уже руки синие.

- Тебя не спросили! Стой смирно, гадина, не то глаз вышибу! Илька, ко мне!

Я кротко вздохнула, потом глянула на малыша.

- Твой брат?

- Да, - согласился колобок.

- Вот и иди к нему. Иди-иди… – Я слегка подтолкнула мальца и едва увернулась от летящего в морду снежка. – А ты – фу! Тоже мне змееборец выискался. Лучше бы приглядывал за ребенком, а то он шастает без присмотра, варежки посеял… и не только! –Отодвинувшись в сторону, я наступила на что-то плотное и, хмыкнув, вытащила из сугроба облепленный снегом маленький валенок.

- Держи, герой.

Парень слегка отпрыгнул, но умудрился поймать обувку налету. Однако вернуть ее на законное место, не спуская при этом глаз с меня, оказалось для мальчишки непосильной задачей.

- Сначала снег оттуда вытряхни, - не выдержала я, понаблюдав за его потугами.

- Тебя не спросил!

- Не спросил, так послушай. Снег вытряхни, говорю, иначе растает – будет у него нога мокрая. Штанину заправь… Тулуп отряхни. И сам отряхнись!

- Слушай, змеевна, ходи мимо! – не выдержал парень. Лицо и шея у него налились свекольным румянцем. – Тебя в советчики не звали!

- Ну и зря! – Я наклонила голову, критически оглядывая обоих. – Посмотри, как кого вы похожи? У тебя почему карман оторван? И на спине дыра, и на колене… Госссподи, будто из леса вышли! Где ваши родители, почему за детьми не смотрят?

Вот какое мне, спрашивается, дело до его родителей? Откуда это странное желание вызвать обоих к директору? Кто вообще такой этот директор? Откуда все это в моей голове?..

- А нету ни мамки, ни бати, - подал голос колобок. Брат, побурев еще сильней, дернул его за руку:

- Молчи! Все у нас есть. По весне воротятся, и батя эту гадину на оглоблю намотает!

Я пропустила последний пассаж мимо ушей. Теперь понятно, почему у обоих такой беспризорный вид.

- По весне? А сейчас одни живете? Или есть, кому за вами приглядывать?

- Небось, есть кому! – воинственно отозвался парень. – Мы сами с усами, нам чужого догляду не надо.

- Да уж, вижу. Тебе сколько лет?

- Десять да три, четвертое будет…

- Тринадцать? Хм... - Что-то щуплый он для тринадцати лет. - А ребенку?

- Ильке три, может, четыре… Мамка о прошлом лете его в лесу на дереве нашла. То ли с обоза выпал, то ли волки родных подрали – нам про то неведомо. А он не помнит ничего. Вышний его уберег, теперь с нами живет. – Парень ласково потрепал малыша по шапке и вдруг спохватился: - А тебе какое дело, змеища?!

Яркое солнце облило светом обоих, прорисовав на снежно-белом листе склона четко, до последней заплатки – краснощекого малыша в одежде не по размеру и подростка, взъерошенного, как сердитая галка. Я колупнула когтем снег, борясь с нахлынувшими эмоциями. Нет, жалость – последнее, что им от жизни нужно. Глядя, как мальчишки, оскальзываясь, карабкаются по раскатанному склону (малыш впереди, брат – на полшага за ним и ко мне в пол-оборота) негромко окликнула:

- Эй, змееборец, тебя как зовут?

- Стану я перед всякой нечистью называться!

- Не скажи, я очень даже чисть, а у тебя сажа на носу.

- Его Михом кличут, - сообщил Иля, выглядывая из-за брата. Я кивнула.