Огонь, вода и змеиные тропы

5.2

У холода много оттенков – от пронзительного слепяще-белого до стылой могильной черноты. Много прикосновений – от щекочущей ласки тающего льда до жесткого скребка метели. Холод может погладить шаловливыми пальцами, впиться мелкими коготками, укусить с неожиданной яростью, сдавить до боли, забраться под кожу… с ним шутки плохи. Странно, что будучи змеей, я почти не чувствовала его – только иногда, только глубоко под водой…

А теперь именно холод привел меня в чувство.

Я лежала неподвижно, со всех сторон окруженная шершавой холодной темнотой. Темнота пахла сеном и лошадьми, а еще кожаной упряжью, запаренным овсом, чадом остывающей жаровни, потом уставших тел. Это была не темнота даже – густой рябой сумрак, дрожащий от тяжелого сонного дыхания, всхрапов, шуршания, перестука и чуть слышного писка. В этом месте только я была невидима и неслышна, я чувствовала всех, а меня – никто, и осознание этого приятно холодило внутри. Голова больше не кружилась и была на удивление ясной. Руки, ноги, туловище, даже хвост – все ощущалось необыкновенно отчетливо, даже обновленно. Сердце мерно прокачивало кровь по телу, по нервам пробегали тончайшие импульсы, мышцы сокращались и расслаблялись, и чувство собственной живой силы разливалось по ним приятным теплом. Холод и жар сплетались во мне мягкими жгутами, наполняя чистой радостью. Разве не такой должна быть истинная змея?

Я легко скользнула вперед, с удовлетворением отмечая, как ловко и слажено двигаются лапы. Жесткое подмерзшее сено негромко хрустнуло, но все заглушила беспокойная возня лошадей в стойлах. Итак, я в конюшне. Не помню, как пришла сюда, зачем зарылась в сено, но это неважно. Задерживаться здесь я не собираюсь. Широкие тесовые двери приветливо отсвечивали в темноте, приглашая на выход, но я не удостоила их взглядом. Забранное деревянной решеткой окошко под крышей – вот что мне было нужно. Когда тело послушно, одно удовольствие стлаться ужом по толстым балкам, насмешливо поглядывая сверху на лошадиные спины и головы. Не стоит труда аккуратно отжать хлипкую решетку и одним слаженным движением оказаться на крыше. Я приостановилась, глядя вокруг и с удовольствием глотая приоткрытой пастью свежий холодный воздух. Передо мной открывался широкий квадратный двор, посередине которого раскинулись широкие двухэтажные хоромы с теремками и башенками. Над запертыми на ночь воротами виднелась темная свеча колокольни. Хм, недалеко я ушла от лобного места…

Со двора отчетливо несло псиной, снег внизу был изрядно затоптан, но ни людей, ни собак не наблюдалось. Я прислушалась: где-то храпели на несколько голосов, из-под крыльца долетало чуть слышное поскуливание и сонное тявканье. Все спят... даже немного жаль. Увидели бы они меня сейчас – был бы переполох не хуже, чем в лесу во время недавней охоты. При мысли о ней горло сладко перехватило, и когти сжались от радостного предвкушения. Уж теперь я не стала бы сдерживаться… змея, в конце концов, я или не змея? Глупые человечишки еще не знают, какой подарок им достался. Посадили меня в клетку и думают, шшшшто этого довольно? Я слегка облизнулась, сглотнула щекочущий горло комок. Где-то на задворках сознания трепыхнулось беспокойное удивление: что со мной такое, о чем я думаю? Мне же надо искать Остромира, пока…

Негромко стукнула дверная щеколда. Нет, не все еще спят.

В ворота осторожно поскреблись. Пружинисто оттолкнувшись, я одним прыжком перенеслась на хоромы, ловко зацепилась когтями за излом ближайшей крыши, оттуда перескочила на двускатный навес над крыльцом и вытянулась вдоль конька. Отсюда хорошо просматривались и мужская, и особенно женская половина – ладный шестиугольный теремок со светлицей в три окна и небольшим крытым балконом, с которого во двор вела еще одна лестница. От крыши до балясин теремок был разукрашен, словно пряник, ажурная резьба в махровой инистой глазури радовала глаз.

На балконе скрипнула дверь, повеяло свежими калачами. Закутанная с головой фигура быстро сбежала по ступеням, пригнувшись, пересекла двор, с явной натугой сдвинула засов на небольшой калиточке сбоку от ворот.

- Ну, чего ты? – донесся до меня испуганный девичий шепот. – Давай скоренько.

- Неймется княгине вашей? – язвительно усмехнулась в ответ гостья, крутогрудой ладьей вплывая во двор. – Ничо, подождет, не обломится.

Усмехнулась и я. Знакомые перси – увидев однажды, такие уже не забудешь. Обе девицы шустро поднялись по лестнице и скрылись в тереме, напоследок выпустив из сеней еще одну волну аппетитных запахов. Я опять облизнулась, в животе с намеком забурчало. Но куда сильнее голода меня разбирало нечеловеческое любопытство, холодное и жгучее одновременно. А грудастая – бой-девка, от такой всего можно ожидать… И разве не ожидание сейчас разлито в морозном воздухе, разве не оно мутным облаком стягивается к терему, дергает меня за лапы, тянет к слюдяному окошку светлицы, будто умоляет: «Ну, погляди же, ну, одним глазком…»?

Подтянуться к окну и выцарапать крохотный кусочек слюды из частого решетчатого переплета было делом нескольких секунд.

В фигурном светце у окна слабо трепетали красноватые огоньки лучин, отражаясь, как в зеркале, в блестящем медном боку пузатого самовара. Рядом с ним, уронив голову на вытянутую руку и разметав по вышитой скатерти волнистые темные волосы, шумно сопел князь Никей. Широкие, обтянутые малиновым кафтаном плечи, поднимались и опускались, словно кузнечные мехи. Рядом, опустив глаза долу и подперев ладонью подбородок, в белой бархатной накидке и серебряном венце равнодушной снегурочкой восседала княжеская невеста Полева Антовна. За ее спиной виднелись горками расставленные вдоль стен сундуки, ларцы и коробочки, словно это была не чистая девичья горница, а кладовая.

Шум и голоса за низкой дверью вывели посадникову дочь из задумчивости. Дверь рывком распахнулась, и внутрь ожидаемо ввалилась грудастая, раздраженно отпихивая вцепившуюся в нее вторую девицу.

- Пришла? – негромко обронила Полева. – Долго же ты.