Огонь, вода и змеиные тропы

9.3

К Змеиной горке мы подлетели спустя два дня к вечеру.

Почти весь путь я спала, как зачарованная, просыпаясь лишь во время редких остановок или, когда взгляд змея на моем лице делался уж очень осязаемым. Во сне ли, наяву – я постоянно видела рядом с собой его глаза. Иногда светлые, безмятежные – в них, как в зеркале, отражались небо с белыми облаками и моя сонная физиономия. Иногда опасно темнеющие, затягивающие, словно глубокие омуты. Иногда в них тлел холодный огонь и проскакивали серебристые искры, а иногда разливалась пугающая пустота.

- Тебя становится слишком много, – пробормотала я однажды, и змеиные глаза сверкнули в ответ, надвигаясь, заслоняя собой мир. Все вокруг плыло и качалось, и только змей оставался единственной незыблемой опорой в шатком мироздании. И, наверное, это была самая большая иллюзия.

- Пойдешь за меня? – шепнул он у самых моих губ.

- Куда? – машинально переспросила я и лишь потом сообразила: – А, в этом смысле… Я подумаю.

И снова провалилась в сон, как в яму. Возможно, его слова мне тоже приснились, утверждать не берусь…

С высоты заснеженный курган в окружении черных елей виделся макушкой циклопа, решившего было вылезти из-под земли, но почти сразу передумавшего. Голая вершина отсвечивала мертвенно-серым, разломы по склонам напоминали глубокие морщины на толстой, словно дубовая кора, коже. Два почти симметричных каменных завала с тонкими наносами снега походили на торчащие из-под земли оттопыренные уши, которые кто-то заботливо увешал белой лапшой. Прямо как мои, подумалось мне с небывалой за последние сутки ясностью.

Сизо-серое небо нависало глухими тучами над сумрачным зимним лесом. Ветер выл, с силой рвал обледеневшую золотую бахрому, швырял ковер, точно снежинку, из одной воздушной ямы в другую. Держась друг за друга, мы с Лазарем, не сговариваясь, подвернули жесткие углы и приготовились к не мягкой посадке. Когда до земли оставалась несколько метров, змей ловко соскользнул вниз, потащив меня за собой. Пара секунд свободного падения – и меня снова держат надежные змеиные объятья, к которым я, черт побери, уже слишком привыкла. Ковер-самолет рухнул следом, накрывая торчащую каменную глыбу. Вот и прибыли, здравствуй, мать-земля.

Держась за твердую мужскую шею, я неуверенно поболтала ногами. Художник во мне трагически заламывал руки, требуя снять нарядные расшитые сапожки и нести в руках, не пачкая о грязную землю. Но прояснившийся за сутки разум холодно возражал, что это не главное, о чем стоит беспокоиться.

- Отпусти, – наконец попросила я, справившись с внутренним раздраем. – Сама пойду.

Ветер издевательски забросил в рот горсть мокрых снежинок. А Лазарь даже ухом не повел, хотя я орала ему прямо туда  – так и продолжил тащить меня вверх по склону, будто опасался, что я передумаю и сбегу на полдороги. И только когда мы оказались в знакомой нише, осторожно поставил на ноги. Отвыкшие колени слегка подогнулись, и я прислонилась к стене, с беспокойством поглядывая на своего спутника. Выглядел он, как раньше, но что-то в нем определенно изменилось. Не знаю, почему, но это очень тревожило. Я пристально рассматривала его лицо, по-прежнему ускользавшее от восприятия, обводила взглядом знакомую фигуру, согнувшуюся вопросительным знаком – на таких здоровяков свод пещеры оказался не рассчитан. И вдруг поняла, в чем дело – от него больше не разило холодом. Даже наоборот, сквозь прохладный воздух пещеры ясно ощущалась волна идущего от змея тепла.

Наверное, мой светлый разум и впрямь пребывал в глубокой отключке, если, греясь о Лазаря всю дорогу, я только теперь осознала сей факт. Но, осознав, почему-то не успокоилась, а встревожилась еще сильнее. С чего вдруг ему менять температурный режим?

- Ты не болен, часом? – Я склонила голову набок, поглядывая на него снизу вверх.

Змей с готовностью подался вперед, почти столкнувшись со мной лбом. Тепло сделалось ощутимей, но это был явно не жар болезни. Физиономия Лазаря раскраснелась разве что от ветра, глаза блестели ясным, совсем не горячечным блеском. С виду он был здоровее всех, кого я когда-либо встречала. А значит, дело не в простом повышении температуры.

- Где Синь-горюч Камень? – мой голос дрогнул, несмотря на усилия говорить ровно.

Змей молча высматривал что-то во мне, и от его взгляда атмосфера окончательно сгустилась.

- Что? – Я насупилась, пряча в широких рукавах шубы начавшие дрожать руки. – Не хочешь отвечать?

Он усмехнулся краем рта.

- Не бойся.

- Ты повторяешься.

- И ты, девица.

- Я-то чем повторяюсь?

- Тем, что боишься, как прежде.

Вот… змеина! Я едва сдержалась, чтобы не затопать ногами, как капризная барынька. Но вместо этого сама приблизилась, чуть не уткнувшись в него носом, и прошипела прямо в расширившиеся змеиные глаза:

- Может, я и боюсь, но не как прежде. Веришь, нет?

Молчание повисло между нами, густое, тяжелое, вязкое, будто смола. И мы, словно пара доисторических стрекоз, отчаянно барахтались в нем, не шевеля ни единым мускулом, не отводя взглядов и почти не дыша. Прошлое уже ушло, а будущего не было видно, оставалась лишь сиюминутность, в которую хотелось вцепиться намертво и вытрясти из этого мгновения все – и страх, и надежду, и близость, и еще целый клубок чувств, спутанных и переплетенных так, как змею и не снилось.

Лазарь глубоко с присвистом вдохнул и отстранился.

«…потому что теперь действительно боюсь за тебя, дурачина», – мысленно закончила я, со странной щемящей тоской глядя, как уходит, уплывает в небытие недавнее мгновение. Может, оно и к лучшему… А боль в сердце пройдет. И не такое проходило.

- Пора, – глухо произнес Лазарь, делая шаг в темноту прохода. – Заждались нас уже.

Я хотела ответить, но обнаружила, что голос меня не слушается.

- Устала? – Змей обернулся. – Ноги не держат? Хочешь, опять понесу?

Я помотала головой, потом долго поправляла шапку, пряча за рукавами навернувшиеся слезы. Нет, так не пойдет! Надо срочно брать себя в руки. Учительница я или кто? Учителя – это стойкость и выдержка перед лицом любой незапланированной нагрузки!