Огос. Ночи бордовых лун. Часть первая.

35

Нора перестала ходить в поле, а все больше помогала бауле Риплай по дому. Однажды там появился великий вершитель и прорицатель ундо Норис. Глянув на молодую женщину своим старческим оком, вершитель строго погрозил ей пальцем.

- Смотри у меня! – И скрылся за углом.

Взволнованная Нора тут же пошла к бауле Риплай, что бы узнать, что это могло значить.

Баула задумалась. Крепко задумалась. Весь ее возраст, от которого она обычно отмахивалась, как от назойливой мухи, словно придавил ее своим грузом.

Нора показалась ей милой и приветливой. Но Норис тоже зря говорить не станет.

- Не бери в голову, - успокоила она, - может, чего напутал…

Но Нора заметила перемены, произошедшие с Риплай. Значит, действительно что-то есть…

- Хочешь поехать со мной в Треугольник? Я отвожу концентраты тамошним лекарям. Они их разбавляют и продают. – Баула, взяв себя в руки, улыбнулась. – Заодно и себе что-нибудь прикупим!

Нора с радостью согласилась, но на душе было неспокойно.

- Давай-ка завернем получше, чтобы не разбились, а завтра утречком и поедем!

Обе женщины принялись перекладывать сосуды с лекарствами тканью и бумагой. Риплай от души надеялась, что ундо Норис ошибся в своих предположениях. Одно угнетало – он почти никогда не ошибался.

Легкая повозка быстро бежала вперед, ведомая парой резвых лошадок. На необычной повозке Мелони, в свое время, установил маленький двигатель, и какими-то странными устройствами соединил его с осью, на которой крепились колеса. Все это скрывало двойное днище повозки. Баула Риплай изредка доливала резко пахнущую жидкость в узкое горлышко, торчащее из пола, через воронку. Благодаря этому устройству, четвероногие уставали гораздо меньше. И присутствовали больше для отвода глаз, чем для дела.

Для дороги баула Риплай облачилась в бесформенную юбку и повязалась ярким платком, став более похожей на торговку семечками, чем на почтенную баулу. Довольная результатом, убрала привычные брюки в шкаф и еще раз проверила склянки.

Ночь выдалась теплой, но легкий ветерок все же заставлял поежиться, если долго сидеть без движения. Двое орфеев мирно посапывали у огня. Риплай, поднимая время от времени голову, подбрасывала в костер мелкие связки какой-то травы, отгоняющей настырных насекомых своим дымом.

Нора, впервые вышедшая за пределы Бравика, жадно оглядывала все вокруг. Слушала шорохи, вдыхала запахи. Она гадала – сможет ли вспомнить дорогу, ведущую от островка в топях на твердую землю? Вряд ли. Там столько поворотов, разворотов среди пышущей зелени, и даже маленький паром. Риплай строго-настрого запретила Норе приближаться к голубоватой воде. Оттуда, порой, вскипая мелкими пузырями, поднимался удушливый газ. Тропы орфеев витали по топям, обходя опасные места стороной. И все равно воздух за пределами Бравика был очень тяжелым и с неприятным душком. Переходящие время от времени «доставали» воздушные фильтры, с определенной периодичностью расположенные по периметру.

Нора откинула на плечи капюшон, под которым скрывала свою синеву, уже изрядно поблекнувшую.

Баула Риплай что-то пробормотала насчет непослушной ноги, ноющей к непогоде и села.

- Дождь будет. – Уверенно заявила она, поднимаясь.

Заметив, как попутчица смотрит в сторону гор, продолжила:

- Слышала я про один камешек… Видеть его, правда, не доводилось, но бабка моя на нем погорела. Веселая была, шустрая!

Нора улыбнулась, отмечая родовое сходство.

- Так вот, - продолжала выряженная в нелепый наряд баула, - ходила тогда по деревням Старуха. Уж больно, говорят, правду от лжи отличала. Покажет из сундучка своего камешек, приложит к подсудному и спрашивает, что, мол, и как? И тот, сам от себя такого не ожидая, все как на духу выкладывает.

Риплай поерзала, устраиваясь поудобнее. Рассказ она дополняла многочисленными жестами, словно говорила всем телом сразу.

- Молодая была, горячая. А дед мой мрачный, да нудный. Ходил хмырем-упырем. Так-то неплохой, но уж больно придиристый. Ароне – бабке моей, шагу ступить не давал. Он старше ее был лет на семнадцать. Сама понимаешь: ни тебе ночей под луной, ни пылких объятий, ни речей страстных… Истосковалась Арона. А тут еще встретился молодой батрак, из приезжих. Та и ухнулась в омут с головой. А дед-бирюк смотрит на жену и не узнает. Та как бабочка порхает, светится вся. Он ее за косу и к Старухе. Та камешек достала и в ручку ей сунула. Тут-то Арона и поняла, что пропала. Язык сам собою все тайны выболтал.

А старуха, не будь дурой, деду камешек – подержи, мол. И давай у него про соседок выспрашивать. Лопочет, на жену поглядывает, сам не знает, что с ним творится. Так и узнали Арона со Старухой когда и к кому этот «праведник» хаживал.

Камешек убрала, а сама спрашивает:

- Ну что? До суда пойдем, или миром решите?

Дед, будто язык проглотил. Арону он, конечно побил тогда, но в те времена без этого мало кто обходился. Зато потом жили душа в душу. Хмырь-упырь даже песни ей под окном петь начал. То-то мужики со смеху помирали! А бабы смеяться-то смеялись, а сами завистью маялись.

- А что за камешек?

- Понятия не имею, но, говорят, из таких же камней Сулим на Правде выстроен. А из него, якобы, стабильная дорога по междумирью пролегает.

- А Сулим на Правде, это что такое?

Риплай потянулась, хрустнув позвонками.

- Это место, куда собирают злодеев, и, благодаря заветной породе, там никто врать не может. Поэтому Сулим – самая справедливая тюрьма во всех мирах. Уж где-где, а там, зазря держать не будут. А сам камень, знаешь какой? – Риплай оживилась, словно вспоминая свою веселую бабку, рассказавшую ей эту историю, - черный-черный! И с зелеными жилками. Красивый, притягивающий, пугающий и властный…

Риплай продолжала увлеченно рассказывать об ощущениях своей бабушки, не замечая, что собеседница вошла в ступор.

«Неужели я действительно преступница?» - Думала Нора. Ведь Сулим на Правде, в описании почтенной баулы, слишком уж напоминал ей…