Охота на избранных

Игра без лица

Часть вторая

9

Норман с детства не любил лягушек. Но он узнал, что их режут. Зачем их режут, он не знал, но догадывался: что-то изучают. И он начал резать – для того, чтобы изучить: как так происходит, что когда лягушка сильно квакает, у нее глаза (ему казалось: именно глаза, а не подглазья) раздуваются, как мыльные пузыри. Как это происходит? Зачем это лягушке? А еще он резал их потому, что был уверен: так он наводит порядок в природе. Там, где он родился и вырос, в маленьком городке на юге Баварии, этих квакающих, шлепками прыгающих тварей было слишком много.

По весне, когда они в несметном количестве, коричнево-зеленой магмой спускались с Альп и следовали к своим болотистым прудам, мальчишки мастерили примитивные арбалеты, запасались стрелами, сделанными из толстой проволоки, и выходили на охоту. Стрелять этих маленьких, беззащитных чудищ на земле было неинтересно, поэтому Норман с друзьями садились на велосипеды, закидывали на спины самострелы и ехали за восемь-десять километров к лягушатникам, где устраивали соревнования на точность и результативность. Приготовив оружие, кто сидя, кто лежа замирали на берегу и терпеливо ждали: как только голова лягушки высовывалась из воды, в нее летела стрела… И хотя мама говорила, что лягушек убивать нельзя – народные поверья связывали их с женщиной-матерью, - но как же их не уничтожать, если их так много, и они такие противные! А еще хитрые: ткнешь эту бородавчатую мерзость палкой – она одним прыжком переворачивается на спину, выпячивает безжизненно-белый живот, вытягивает конечности (верхние – ну точно, как сдающиеся руки) и прикидывается мертвой... Годам к двенадцати Норману охота на лягушек разонравилась, и он стал их оперировать…

Эти два пристрастия остались с ним на всю жизнь: любознательность, даже если она требует иногда жесткого, оперативного вмешательства, и внутренняя необходимость упорядочить окружающий мир. Мир этот, человечий мир, был не таким, как надо, – слишком много в нем было уродливого, жабьего, и слишком мало красоты, гармонии.

Первое, что было не так в том узком людском мире, который окружал его в детстве, – отсутствие отца. Одно из самых ранних и сильных переживаний, которые Норман запомнил, – это боль оттого, что он не родился на год-два раньше. Тогда все было бы ясно, как ясно со многими его знакомыми ребятами, почти сверстниками (почти да не почти!): его отец погиб на фронте, на страшном Восточном фронте. Но он родился в 1946 году, через год после окончания войны.

- Мама, где мой папа? – спрашивал маленький Норман. И мама отвечала:

- Была война, сынок…

- А Курт говорит, что это его отец погиб на войне, а мой отец не был на фронте. Почему мой отец не воевал?

- Война не закончилась в 45-м… – пыталась объяснить мама, но всегда заканчивала объяснение словами: - Вырастешь, все поймешь…

Вырастая, Норман однажды уяснил, что он, хотя и баварец, но тоже немец. А значит – кое на что способен. Ведь это немцы заварили такую всемирную кашу, которую еще долгие десятилетия будет расхлебывать человечество (Нюрберн был недалеко, и Норман знал, что там происходило накануне его рождения). Хотя – его человеческим способностям не дано реализоваться, ведь немцы всю оставшуюся историю будут искупать свою вину перед миром, а виновные разве способны на дерзания? Норману казалось, что он виноват и должен отвечать за кровавые грехи отцов – ему было лет тринадцать, когда он почувствовал, что вину нации взял на себя. И хотя про отца он ничего не знал, но раз отец был немец, значит, виноват и он, и его сын.

Он не помнил, когда впервые услышал «русише зольдатен», но с тех пор, когда услышал, ему хотелось разобраться: а кто они, эти полугерои-полудемоны? И что они делали в Германии? И зачем часть ее забрали? И что там за жизнь, в восточной части? И не только в Восточной Германии, а и дальше, далеко на Востоке. И что это за таинственный город – Москва? Это логово лютого зверя, русского медведя, или это город солнца, от которого исходит светлое будущее мира? Ему даже казалось, что Восточный фронт действует, война не закончилась, и он обязательно должен побывать там – нет, не воевать на чьей-то стороне, а просто посмотреть, разобраться, кто прав, кто виноват…

Но получилось так, что попал он сначала не далеко на Восток, а далеко на Запад. Пришло время, когда вопрос «Где мой папа?» перерос в вопрос: «Кто мой папа?» И мать рассказала, что его отец не немец, а американец, лейтенант американской армии. В 14 лет Норман решил лететь в США на поиски отца.

И полетел – правда, лишь через три года, когда закончил школу. Но время это он не терял зря, а усиленно изучал английский – вперемешку с русским (он тогда еще не знал, что обладает способностями полиглота).

Ему хотелось в Штаты не только потому, что он испытывал острую юношескую потребность увидеть отца. Была еще одна юношеская потребность – во что бы то ни стало избавиться от угрей на лице. Норман был красивым (это ему не зеркало сказало, а взгляды девушек), голубоглазым, русоволосым, стройным и крепким. Он занимался спортом, хорошо учился – и ничто не мешало ему стремиться к полному совершенству, как физическому, так и духовному. Ничто не мешало… пока он не смотрелся в зеркало. Лицо все портило. И чем дальше, тем было хуже – прыщи становились все больше и отвратительнее. Вместо того, чтобы быть в центре внимания (Норман чувствовал, что может быть лидером – и был таким, когда случайно забывал о своем дефективном лице), он все чаще оставался в одиночестве.