Охота на избранных

По следу хищника

Часть третья

16

Страна – и ее так называемая элита, и ее так называемый электорат – поняла: Клещенко будет жить. Но будет жить без лица, без своего лица. Чтобы привыкнуть к его новому, так называемому лицу, нужно было время. А вот пространством – тем пространством, где готовились избирать нового президента, – это лицо овладело сразу. Наверное, не было дома, в котором есть телевизор и в котором не ахнули бы люди, увидев поразительное преобразование одного из лидеров президентской гонки. Лицо Клещенко теперь стало похожим на лики оживших мертвецов из голливудских фильмов ужасов – обвислое, в неестественных складках и морщинах, испещренное гнилостными прыщами, искореженное, измятое, как утренняя постель в ложе молодоженов, – словно его обладатель, полуразложившись, вернулся с того света.

Сострадание и жалость к жертве отравления, ненависть и нетерпимость к отравителям овладели массами избирателей, в том числе и теми, кто до сей поры не определился, не знал, за кого голосовать. Таких были миллионы. Лицо Клещенко говорило о том, какие страшные люди стоят у власти. Они, якобы, пыталась убить независимого кандидата, но того чудом спасли. И разве имеют право такие нелюди возглавлять государство? Разве можно допустить преемственность этой бесчеловечной власти?

Аналитики понимали: дикое покушение на Клещенко обеспечило дикое везение тем политическим силам, которые он представляет. Потому что его лицо постоянно напоминало избирателям о зверской власти. Если бы его попытались убить каким-то другим образом – стреляли, взрывали – это было бы привычным уже делом, о котором быстро забыли бы. Память народная вообще коротка. Но в данном случае все обстояло наоборот: люди хотели видеть это лицо (интересно ведь, насколько оно изуродовано), приглядывались к экрану телевизора, старались увидеть его живым, ходили на встречи с этим лицом. Оно постоянно напоминало о том, что так дальше жить нельзя, и надо менять все, начиная с головы. Это было вроде бы замедленное в тысячи раз убийство, которое, тем не менее, демонстрировалось в режиме реального времени, на которое люди смотрели и с содроганием, и с интересом.

Во второй тур выборов, никто и не сомневался, вышли Богдан Клещенко и Федор Лыканович. Уж как там считали голоса, а два кандидата набрали одинаковый процент. Центральная избирательная комиссия, возглавлял которую преданный власти человек, даже вынуждена была признать, что первое место, с отрывом всего в десятую процента, занял таки Клещенко. Но это имело чисто символическое значение, все решал второй тур.

Дальше было буйство стандартных политтехнологий. Власть давала подачки пенсионерам в виде пенсионных надбавок, трудягам погашала задолженность по зарплате, студентам возвращала льготы на проезд ж/д транспортом, всем вместе обещала, что новый президент учтет ошибки старого и т.д. Оппозиция нещадно критиковала гнилой кровавый режим, обещала светлую жизнь при новом президенте.

Тем временем медики из лагеря Клещенко обнародовали новые данные о самом отравлении. В случае смерти вывод судмедэксперта звучал бы банально: сердечный приступ. Сообщалось, что творцы яда создали биологическую бомбу: диоксин смешали с альфа-фета-протеином, белком, который помогает ему раствориться в организме. Это был первый в истории медицины случай попадания чистого диоксина в организм человека через желудочно-кишечный тракт.

***

В то время, когда президентская кампания достигла высшей точки напряжения, когда нужно было ежечасно и ежеминутно пиарить несправедливо пострадавшего кандидата, не сходить с трибун, со сцен, с экранов телевизоров, не спать ночами, - народному депутату Елене Лебедской приснился сон.

Будто она вдруг оказалась на берегу океана – теплого, мощно гудящего и одновременно успокаивающего мерным мирным шипением. Проснулась в какой-то деревянной, маленькой, с острым конусовидным потолком хижине, похожей, скорее, на большой шалаш. Впечатление было такое, словно она лежит в своеобразной больничной палате с тяжелой болезнью или травмой, какой именно – она еще, не совсем проснувшись, не может вспомнить. Но знает, что прежде чем пошевелиться, надо подумать и припомнить, где травма, чтобы случайно не напрячь ту часть тела, которая как раз травмирована. Она не могла вспомнить, как сюда попала – было только смутное видение, что, вроде бы, садилась в небольшой реактивный самолет, комфортный, быстролетный. Хотя опять же – казалось, что это тоже было во сне, в каком-то другом сне. Наконец, она решилась пошевелиться, но сначала хитро – одними глазными яблоками. Осторожно открыла глаза, посмотрела влево, вправо, боли не почувствовала и обвела взглядом всю ту часть комнаты, которая попала в поле зрения.

Обстановка была непривычной, даже экзотичной. Под самой вершиной конуса на длинной золотистой цепи висела лампадка, светившая изумрудно-приглушенным светом, и казалось, что это зависла огромная капля океана. На покатых дощатых стенах висели какие-то то сухие то ли травы, то ли водоросли бледно-розового цвета. Лишь теперь она ощутила запах, наполнявший домик, - мягкий, свежий, похожий на запах белья, занесенного в квартиру с морозного балкона. На стене, в ногах, висела большая коричневая штора, скорее всего, из кожи, занавешивающая большое окно.

Она слегка приподняла голову – все хорошо, ничего не болит – и увидела, что по грудь укрыта чистой белой простыней, руки лежат сверху. Пошевелила пальцами, затем одной рукой, второй. Появилась уверенность, что она сейчас легко встанет – почему же подумала, проснувшись, что больна?