Охота на Волчицу

Пролог.

Волчица

Летняя ночь в Западном Дегунино это не тишина.

Это особый, вязкий, почти осязаемый гул. Где-то за стеной работает кондиционер, сосед сверху смотрит футбол с открытым балконом, а снизу приглушённая, но настойчивая музыка. И над всем этим тяжёлый, парниковый воздух, который не спасает даже открытая настежь форточка.

Я стою у раковины. Вода тёплая, почти горячая, губка скользит по тарелкам, жир смывается легко, летом вообще всё быстрее моется, быстрее сохнет, быстрее забывается.

За окном темнота, но не та липкая и страшная, как была, когда мы не знали поправится ли Лиза. Другая, мягкая, почти бархатная. Фонари горят желтоватым, деревья стоят в полной, густой листве, и где-то в этой листве трещит сверчок, который никак не угомонится.

Июльская ночь, та, когда даже в два часа ночи градусник показывает плюс двадцать.

Бабушка уже в своей комнате. Я слышу, как скрипнула кровать, как шаркнули тапки по полу, как телевизор щёлкнул, засыпая до завтрашнего утра. Она легла, накрылась простынёй, летом она не признаёт одеял, говорит, что «и так душно».

Звонок Макса разрывает тишину.

— Ты дома? — голос брата низкий, спокойный, без той хрипотцы, что была зимой.

Раньше летом он гонял каждую ночь, ворчал, что жара убивает двигатели. Но всё равно гонял. Сейчас у него семья и гоняет только если хорошие ставки. Неделю назад сломал коробку, Пашка матерился три дня, Лиза молчала, а я делала вид, что мне всё равно.

— Дома, — отвечаю, не вытирая рук. Вода капает с пальцев в раковину, отбивая такт. — Бабушку уложила, посуду мою. Жарко, спать не хочется.

— Ложись, — командует он и я улыбаюсь, он даже не понял, что я только что дала ему крючок. — Завтра на дачу поедем. Вставать рано.

— А мы едем? — переспрашиваю с притворным удивлением. — Я думала, вы с Лизой хотели побыть вдвоём.

— Успеем, — отрезает он. — Бабушка просила помочь. И тётя Света будет.

Тётя Света.

Мама Паши.

Та, которая теперь почти официально встречается с отцом Лизы. С тем самым, который два года был мёртвым для всего мира, а теперь приезжает по выходным, садится на кухне, пьёт чай с бабушкой и смотрит на тётю Свету так, будто она единственное, ради чего стоило воскресать.

— Маш, ты меня слышишь?

— Слышу, — возвращаюсь в реальность. — Ложусь. Спи, Макс.

— Спокойной ночи.

Гудки.

Убираю телефон в карман домашних шорт. Они розовые, с какими-то дурацкими ананасами, Пашка смотрит на меня в них так, что мне хочется провалиться сквозь землю.

Выключаю свет на кухне. Пол тёплый, босиком идти приятно, даже линолеум нагрелся за день. Коридор пустой. Дверь в бабушкину комнату открыта, она лежит на боку, поджав колени к груди, как ребёнок. Седина на подушке, рука под щекой, ровное, глубокое дыхание.

Спит, закрываю дверь.

Захожу к себе, закрываю дверь. Привыкла открывать и закрывать без звука, вслепую.

Включаю настольную лампу. Жёлтый, ночной, почти интимный свет падает на стол, где валяется учебник по экономике, Лиза сказала, что если я не сдам пересдачу, она лично приедет и заставит меня заниматься всё лето.

Цветы на подоконник во всю цветут, благодаря бабушкиной заботе. Герань, фиалки, ещё что-то вьющееся, что она лелеет как зеницу ока.

Снимаю старую, растянутую футболку, с надписью, которая уже стёрлась до нечитаемого состояния. Она пахнет чем-то сладким.

Манго?

Персик?

Я купила гель для душа с запахом тропиков и теперь он преследует меня везде.

Открываю шкаф, смотрю.

То, что нужно, лежит на нижней полке. Чёрные, обтягивающие джинсы. Те самые, которые Пашка назвал «оружие массового поражения». Я тогда толкнула его в бок, а он улыбнулся той своей опасной, ленивой улыбкой, от которой у меня подкашиваются колени.

Но я виду не подаю!

Стягиваю домашние шорты с этими дурацкими ананасами. Они падают на пол с лёгким, почти невесомым звуком. Натягиваю джинсы, они обтягивает так, что каждое движение, каждый шаг чувствуется на коже.

Поворачиваюсь перед зеркалом на стене

Да.

Это работает.

Всегда работает.

Футболка. Светло-серая, с вырезом, который сползает с плеча. Не вульгарно, нет. Просто так, что хочется его поправить. Секунда, две, и он снова сползает.

Идеально.

Волосы. Сейчас они распущены, падают на плечи, на спину, на ключицы. Тяжёлые, они плохо держат форму в такую жару, но я не собираюсь их собирать.

Я не шлюха.

Я не ищу приключений.

Я ищу тот момент, когда мир перестаёт существовать.

Когда остаюсь только я, дорога и рёв двигателя, который заглушает вс емысли, страх и голос брата в голове: «Маша, будь осторожна».

Кроссовки. Не те, в которых я хожу в универ, когда всё же заставляю себя вставать и тащиться на пары. Другие. Лёгкие, почти невесомые, с тонкой подошвой, которая чувствует педаль газа лучше, чем мои пальцы клавиши фортепиано.

Ключи.

Проверяю карманы, ключи от квартиры, ключи от машины Паши. Он вообще не знает что у меня есть дубликат, потому что Маша это «сестра друга», которую не воспринимают всерьёз.

Телефон.

Резинка для волос, на случай, если распущенные будут мешать.

Смотрю на себя в зеркало.

Высокая.

Загорелая.

Тёмные волосы рассыпаются по плечам.

Глаза блестят, зрачки расширены, щёки горят.

Это не я.

Это та, кого никто не знает.

Та, которую Макс никогда не узнает.

Та, которую Паша, если бы увидел сейчас, не назвал бы «Машкой».

Я выключаю свет в комнате. Темнота мягко, невесомо накрывает меня, почти ласково. Я двигаюсь на ощупь, зная каждый сантиметр своей комнаты, каждую скрипучую половицу, каждый выступ на стене.

Коридор.

Дверь.

Открываю тихо, привычным движением. Я выскальзываю на лестничную клетку. Воздух здесь не спасает, такой же липкий, парниковый, пропитанный запахами чужих жизней.