Охота на живых

Начало

《Баю-баюшки-баю...》

- Олли, малыш, просыпайся, - нежный голос звучит совсем рядом, еще немного и его можно будет отчетливо услышать. - Олли...

《Баю-баюшки-баю...》

Навязчивая мелодия перебивает родной голос, который умоляет о пробуждении. Скрипучее звучание вызывает жуткий страх. Всепоглощающий холод. Беспросветную тьму.

《Баю-баюшки-баю...》

Душераздирающий крик вырывается из груди раньше, чем мальчик успевает открыть глаза. Его испуганный взгляд бегает по комнате, но не может зацепиться хоть за что-то. Грудь сдавливает, будто бетонная плита придавила сверху. Тяжело дышать. Ему страшно. Кругом сплошная тьма. Он не видит. Ничего не видит.

- Олли, - обеспокоенный голос звучит сбоку. - Всё хорошо, малыш, мама рядом, - теплые руки аккуратно обнимают его, даря спокойствие и защиту.

- Я не вижу, - едва слышно произносит мальчик, мелко дрожа в заботливых руках.

- Я знаю, моя любовь, я знаю, - мамин голос звучит ровно, но он чувствует соленую влагу на своей щеке, которой он соприкается с ней.

Пустой взгляд ребенка фокусируется на женщине. И он видит её слабую улыбку, которую она пытается сохранять на своем бледном лице. Различает тусклый цвет голубых глаз, наполненных безмерной материнской любовью, смешанной с горькими слезами. Он прислушивается к каждому шороху. И не понимает, как он мог потерять зрение во сне. Буквально вчера он мог видеть даже пылинки в воздухе, а сейчас не может разглядеть огромный шкаф в углу.

Комнаты не было. Был только мамин силуэт, горящий болезненным, потусторонним светом в кромешной тьме его новых глаз. А за ней, подле кровати — серое пятно. У этого нет лица, только беспросветная темнота, словно затягивающая черная дыра. Нечто протягивает свою конечность к ее затылку — длинную, костлявую, будто кожа с мясом облезли со скелета, оставив одни голые кости. Ведет кончиками пальцев вниз, как будто ищет какую-то важную точку.

Оливер прослеживает его жест и замирает с немым криком на губах. На ее груди кровавая сквозная дыра, через которую можно разглядеть серую тень. Мальчишка безмолвно рыдает, не понимая, что происходит.

Как вдруг, на улице начинают выть сирены. Полиция? Скорая? Все сразу? Они всё приближаются, и приближаются, заглушая своим воплем тишину в доме. Фигура матери растворяется в воздухе, когда на первом этаже хлопает дверь. А вместе с ней и серое пятно.

- Всем оставаться на местах, вы окружены! - уверенный и глубокий голос четко доносится до второго этажа. - Не двигайся, стой! - остерегающее предупреждение.

И выстрел. Еще один. Еще. И еще. И тишина. Снова. Пугающая. Жуткая. После которой ничего не происходит, абсолютно ничего. Оливер медленно сползает с кровати и вытягивает дрожащие руки вперед, исследуя бесконечное пространство перед собой. Его шаги осторожные и тихие, крадучие, как у охотившейся кошки. Неспеша он подбирается к стене и пытается наугад нащупать дверь, ладонями изучая шершавую поверхность. Левее, еще левее. Вот она, гладкая поверхность косяка. Ещё чуть-чуть, и он хватается пальцами за прохладную металлическую выпуклость. Ручка, которую он аккуратно тянет вниз, стараясь не издавать ни малейшего шума. Но дверь предательски скрипит. Оливер начинает чаще дышать, боясь столкнуться с чем-то пугающим. Надо двигаться дальше. Мальчишка прижимается спиной к стене и начинает неуверенно пробираться в бок. Он помнит расположение комнат в доме, только внезапная слепота заставляет теряться в пространстве. Оливер не знает, правильно ли он идет, но боится оставаться на месте. Неизвестность пугает еще больше, чем вездесущая темнота. Вот он нащупывает угол стены и тянется к пустоте. Делает уверенный шаг и чуть не проваливается в бездну. Чертова лестница. Он в последний момент успевает ухватиться за перила, сдержав испуганный вопль. Зато теперь есть уверенность в том, что он правильно помнит строение дома. Снизу слышится шорох. Щелчок затвора.

- Отбой, здесь всего лишь ребенок, - облегченный вздох, после шипение рации. - Эй, парень, как тебя зовут?

Каждая ступенька натужно скрипит под весом незнакомого человека. Он поднимается к нему.

— Оливер, — произносит одними губами мальчик, лишь по звуку чужого голоса сосредотачивая свой взгляд на мужчине. — Что случилось с моей мамой?

Ответа не следует. Шериф невольно косится вниз, туда, где в проеме гостиной виднеется край опрокинутого кресла и бледная, неподвижная рука. Он видел много смертей за годы службы — ножевые, огнестрельные, бытовые. Но то, что он увидел пять минут назад, войдя в дом, заставило его замереть на месте. В груди женщины зияла аккуратная сквозная дыра, словно кто-то пробил плоть не пулей и не лезвием, а чем-то... иным. Крови почти не было. Только ровный, будто выжженный круг, сквозь который виднелись доски пола.

Его передернуло снова — уже при одном воспоминании. Он перевел взгляд на мальчика, чьи пустые глаза смотрели сквозь него, и в горле встал ком. Мальчик спрашивал о матери, а шериф не знал, что ответить. Не потому, что не умел говорить с детьми о смерти. А потому, что сам не понимал, что именно ее убило.

Мужчина останавливается на несколько ступеней ниже, чтобы его лицо было на уровне с лицом мальчишки. Он открывает рот, чтобы произнести очередную банальность, принятую говорить в таких случаях, но осекается. Взгляд ребенка пустой. Оливер смотрит на него, но складывается ощущение, будто мимо него. Да он слеп. Боже.

- Иди ко мне, парень, отведу тебя в безопасное место, - мужчина дожидается, когда мальчишка протянет руку в поиске опоры, и осторожно подставляет свою.

Наклоняется вперед, чтобы Оливер смог обхватить его за шею, и поднимает на руки. Когда они спускаются вниз в гнетущей тишине, с губ полицейского чуть не срывается нелепая фраза: "Закрой глаза", чтобы юнец не видел кровавого мессива. Мужчина мысленно одергивает себя, прижимая мальчишку ближе к своей груди. Успокаюващими жестами гладит по спине.

- Я смогу пойти на ее похороны? - неожиданный вопрос сбивает с толку.

- Ты что-нибудь знаешь? Может быть слышал? - мужчина задает наводящие вопросы с надеждой, что мальчишка может стать ценным свидетелем в этом деле.

- Я спал, проснулся, когда услышал сирены, - Оливер весь сжимается в его руках, сдерживая рвущиеся наружу всхлипы.

- Все будет хорошо, малыш, - твердо произносит полицейский, поселяя в одинокой душе маленький лучик надежды. - Тебя осмотрит врач, потом я отвезу тебя к себе домой, - он осторожно сгружает ребенка на каталку возле автомобиля скорой помощи.

- Шериф, разве его не надо отвезти в больницу? - раздается озадаченный женский голос.

Только сейчас Оливер понимает, что они покинули дом. Он так сильно держался за чужую форменную куртку, ища защиту, блокируя все происходящее вокруг. Всё еще страшно. Холодно. И темно.

- Ему будет комфортнее со мной, ты же видишь, как он напуган, а в больнице за ним так хорошо не присмотрят. Я возьму его под свою отвественность, не переживай, Роуз, - голос шерифа ровный, нетерпящий никаких возражений.

Оливер снова прислушивается к окружающим звукам. Вот Роуз шуршит чем-то совсем рядом. Вот кто-то проходит рядом и что-то неразборчиво произносит в рацию, отвечающую раздражаюшим шипением. Теперь Роуз просит следить за светом фонарика, который она направляет в его глаза. Он не видит, но слышит, ведь медсестра озвучивает каждое свое действие.

- Реакции на свет нет, только на звуки, - произносит Роуз, и снова что-то шуршит, будто водят кончиком ручки по листу бумаги.

Записывает свои наблюдения, догадываетс Оливер, необходимые для заключения его состояния. Она проводит еще ряд медицинских манипуляций, прежде чем позвоояет шерифу увести его.

- Если что, звони, - доносится им вслед.

Теперь он висит на спине полицейского, крепко уцепившись всеми конечностями. Мужчина что-то рассказывает ему по дороге к машине, видимо, пытается отвлечь от пугающих событий. Оливер ему благодарен. И он пытается представить себе, как же выглядит его спаситель. Точно высокого роста и крепкого телосложения. По голосу можно сказать, что он старше двадцати, но младше тридцати пяти. Просто звучит так, будто еще не познал все прелести старости. Откуда Оливер знает, как звучит старость? У него был дремучий дед, который кряхтел от каждого движения своего тела, хотя только преодолел порог семидесяти лет. Забавный был старик. Еще был отец, который покинул их в самом расцвете своей жизни. Ему было тридцать пять, когда сердце внезапно остановилось, пока он был за рулем, добираясь поздней ночью домой с работы. А маме было тридцать два. Самому Оливеру исполнилось семь этой ночью, когда он стал никому ненужной сиротой.

Мальчишка мог бы пощупать чужое лицо, чтобы запомнить его на будущее, когда они снова столкнутся. Но не осмеливается, крепче сжимая руки на чужих плечах. Его сдадут в детдом и никто не будет няньчиться с ним. Оливер все прекрасно понимает. Он маленький вундеркинд, оставшийся без крыши над головой.

Плавное качание в машине убаюкивает его, он погружается в глубокий сон, где-то на переферии слыша срипучую мелодию.

《Баю-баюшки-баю...》