Охота на Зверя из песни вороны

4

— Здесь, — сказал Нанкит, включая тусклый свет. — Только вот толку тебе от этих книжек?

Варис пожала плечами. Она до сих пор была удивлена, что Нанкит согласился провести ее в уцелевшую часть книгохранения. Он интересовался только текущими новостями и сплетнями, а до древней истории ему не было дела. Казалось, он просто не понимал, что в ней такого ценного.

Браконьер и Бобер под присмотром Даалии семенили следом. У обоих на лицах (и мордах) застыло страдание: первый мучился от больной спины, а второй засадил в лапу щепку и теперь не успевал за размашистым шагом своей конвоирши. Радостно выдохнув, они устроились возле стены прямо на полу и, перешептываясь, начали делиться объемной фляжкой, которую Браконьер достал из внутреннего кармана, а затем разложили на полу какую-то игру с картой и кучей карточек и принялись спорить, где в последний раз стояли фишки. Браконьер утверждал, что он уже в «Золотых палатах», а Бобер неуверенно возражал, что точно помнит — это «Болота печали» на пару полей раньше.

Хоть помещение и не пострадало при пожаре, но Варис отчетливо чувствовала в воздухе запах плесени и мышей. Она взяла с полки ближайший томик, и тот развалился у нее в руках от влажности. Место казалось обжитым: на кресле аккуратно лежал плед; слева от него на перевернутом ящике в банке из-под кофе стояла наполовину оплавленная свеча, лежали плохо заточенный карандаш и коробок спичек. Варис отвернулась, потому что вдруг показалось, что она забралась в чужой дом и хозяйничает тут без разрешения. В узком пространстве, заставленном металлическими стеллажами, она ощущала себя будто в клетке или лабиринте. Пробежав по буквенным указателям глазами, она чуть не вскрикнула. Толстый первый томик «Небесной механики в 50-ти томах». Варис осторожно вытащила его и раскрыла на оглавлении. Там не было ничего интересного. Какая-то техническая белиберда из таблиц, формул, чертежей, ничего такого, за что можно было бы зацепиться. Варис уже хотела засунуть книгу обратно, но вдруг увидела странную схему-вкладыш рыбообразной машины, а рядом с ней птицееобразной. Повертев так и эдак, она засунула ее на место и вдруг через сквозной стеллаж увидела хитрое лицо Нанкита. Он скосил глаза в сторону, предлагая отойти в глубь комнаты, подальше от подчиненных Орвока и недовольной Даалии.

— Смотри, — хихикнул он, когда Варис зашла за шкаф, и ткнул пальцем в журнал, лежащий на почерневшем от грязи столе. Он был раскрыт почти в конце, поеден книжным червем и грибком, но некоторые слова, выведенные витиеватым почерком, все еще можно было разобрать.

— «Впервые автоматоны…», — прочитала Варис шепотом, и Нанкит поспешно приложил палец к губам, будто это была их тайна.

«Впервые автоматоны, — уже про себя продолжила Варис, — появились сразу после Первого Катаклизма, и старуха говорит, что это изобретение Мэра, чтобы держать в страхе других, но я ей не особо верю. Она стала совсем плоха, пьет неделями и бормочет только о мести и рыбах. Автоматоны нужны для защиты Мастора от чудовищ, которые расплодились на останках великана. Мне всегда казалось, что я тоже для него такое же чудовище, но только на поводке. Он никогда не смотрел мне в глаза. Я не помню, какого они цвета. Если и стоит искать ответы, то в Хийтоле, но попасть туда довольно сложно…» Здесь запись обрывалась, будто писавший ее вскочил и убежал. Варис попыталась поднять журнал, но он прилип к столу, и она оставила это дело.

Пролистав несколько страниц назад, она снова вчиталась в убористый почерк: «Я еще не собрал всей картины целиком, но кое-что становится понятным. Хийси поймала нам Зверя, чтобы он привел нас к счастью. Но достижимо ли оно? Неужели неуловимость Зверя — это нечто вроде издевки? Ты вечно будешь гнаться за ним, а оно ускользать, как песок сквозь пальцы? Но зачем заключенному дарить счастье своим тюремщикам? Я пытался спросить у старухи, но она была в дурном настроении и чуть не снесла мне голову молотом. Попробую купить ее любимой розовой водки: алкоголь делает ее сентиментальной».

Следующая запись была, как Варис поняла, о великане:

«1. Кисть и перст — тоска, потому что никто не укажет пути;

2. Нога и стопа — головокружение, потеря опоры;

3. Голова — мелодия твоего сердца;

4. Ребра — безмятежность;

5. Позвоночник — подозрительность;

6. Глаз в янтаре (Лумимаки? Проверить?)».

Больше Варис ничего цельного не вычленила. Обрывки мыслей, зарисовки животных и растений, которые не выдержали вечной масторской зимы, вычисления и плохие недописанные стихи, алфавитные перечни рыб, таблицы с доходами и расходами… К тому же, чем ближе к началу и древнее записи, тем архаичнее становился язык, а до изучения старомасторского она так и не дошла, хотя и видела в библиотеке Таки много пыльных пособий. Вернув журнал на последнюю страницу, как и было, она прошептала:

— Чье это?

Нанкит сверкнул глазами в полумраке:

— Подменыша, который здесь работал. Когда-то я был студентом и торчал в этой библиотеке сутками.

— Он… сгорел? Подменыш? — Варис с трудом вытолкнула из глотки эти слова. Почему-то она снова ощутила запах горящего дерева и передернула плечами от отвращения.

— О, нет! — шепотом возразил Нанкит, и Варис расслабилась. — Он все время где-то здесь. Бродит, ходит, ищет.

— Что ищет?

— Толкование снов? Возлюбленную? Донышко бутылки? Утерянные воспоминания?