Охота на Зверя из песни вороны

2.3

Разразилась гроза. Варис думала, что во время метели такого не бывает, но стрелка погоды Мастора в последние пару сотен лет уютно устроилась от отметки «непредсказуемо» до «невозможно». Среди снежного завывания то и дело сверкали молнии, освещая упрямую спину Укконен. За молниями тут же следовал сотрясающий камни гром, от которого закладывало уши. Острые снежинки забирались за шиворот, залепляли глаза, забивали рот, крали непроизнесенные слова и обрывали мысли. Только механическое желание перебирать конечностями, только дикое желание вырваться из холода и тьмы.

Перед ними выросла такая высокая стена из древнего камня, что даже задрав голову в ясную погоду, нельзя было увидеть, где она кончается. Выбитая в стене лестница шла почти отвесно и терялась в метели. Решительность Укконен передалась Варис, которая ступила за ней на скользкие ступени почти без страха. Джуб лез последним, и Варис осталась ему благодарна: так казалось, что у нее нет возможности сбежать.

Сначала они поднимались бодро, потому что видимость лишь на пару шагов вперед не давала испугаться. Но сверкнула молния, и Варис увидела, насколько высоко они забрались. Внизу клубилась снежная тьма, готовая поглотить ее в любую секунду, высосать, выжать, скрутить. Как назло, ветер усилился и сильный порыв прижал ее к стене. Варис вскрикнула, но ее крик потонул в раскате грома. Вцепившись в мокрую, скользкую ступеньку, она прикрыла глаза от бури локтем.

Метель пахла звериной яростью. Животной злобой, которой все равно на мелкие человеческие страстишки, она просто любит рвать на куски, жрать, переваривать и исторгать жалкие остатки.

Ее цель была так близко. Зверь был рядом.

Ступеньки кончились. Спутники стояли на открытой площадке. Варис сначала не поняла, что изменилось. Она открыла и закрыла рот, пытаясь что-то сказать, но не смогла. Звуки и цвета стали приглушенными, будто тонули в вязкости серого мира. Молнии еще сверкали, но как-то вяло, будто уставший от недельной лихорадки больной. Джуб коснулся плеча Варис, и его рука показалась ей вязкой и мягкой, как сырая глина. Его широко распахнутые глаза были очень далеко, хотя он стоял рядом: всякое представление об оптике и прочей физике потеряло значение в Серости. Не осталось ничего, кроме тоски.

Укконен стояла на краю возле парапета, растеряв свою невозмутимую величавость. Сейчас она походила на уставшую старуху, слишком много повидавшую на своем веку. Блеклыми, остекленевшими глазами она смотрела в Серость. Варис медленно подошла и тряхнула ее за локоть рукой-глиной. Рука от прикосновения пошла рябью и стекла по плечу Укконен на камни, неохотно снова собираясь молекулами в единое целое.

— Эй, очнитесь! Надо идти дальше! — ей казалось, что она кричит, но на самом деле едва шептала.

— Я шла за тобой как за светом, — глухо прошептала Укконен, обращаясь к невидимому собеседнику. — Мастерица, ученица Хийси, дитя, которое в творчестве своем ничего не видело, только себя, только свои амбиции. Как любила ты свои игрушки: переставляла им головы, отламывала конечности! Как же я восхищалась тобой, как же сейчас я ненавижу тебя!..

Укконен все бормотала и бормотала, и ее голова медленно опускалась на грудь.

В отчаянии Варис обернулась на Джуба и увидела, как он отдалился. Площадка между лестницами растянулась до бесконечности.

— Пожалуйста! Не уходи! Я здесь! — закричала Варис, но слова ее вспорхнули и умерли в вязкости пространства.

Она зажала рот руками, опасаясь, что улетят и остальные слова. «Я здесь!» — еще трепыхалось, медленно угасая. Мягкий знак оторвался от шипящего согласного, сделал несколько неловких кульбитов и рухнул как подбитая птица.

Теперь и Укконен изменилась: стала исполинской и далекой. Серая гора дубленки, седые волны волос-хвойных-лесов, скалистый отрог железного молота, а рядом — скукожилась Варис. Крошечная фигурка, которая оказалась в самом центре бесконечности. Жалкая букашка, размазанная между атомами. Варис упала на колени, и это паденье казалось ей вечностью. Она прислонилась лбом к земле спустя миллионы лет: за это время Серость сменила миллион закатов и рассветов, возвела империи и разрушила, а Варис сжалась в комочек ненависти. Ненависти к Укконен, которая создала ее сломанной. Ненависти к Фабриканте, которая пропустила ее брак. Ненависти к Ректору, который надел на нее ошейник Института, ненависти к Орвоку за преследование, ненависти к Джубу за его тайны и доброту, ненависти к Усику за его оранжевый вязаный шарф, ненависти к себе за то, что не справилась…

Варис дрожащей мягкой рукой стащила с лица маску. Она задыхалась. У нее не было легких, но грудь сдавило невыносимое чувство ужаса пополам с тоской. Что-то приближалось. Она не слышала, а скорее ощутила вибрацию, обрывок мысли. Приближалось что-то… энергичное, юркое, яркое. Варис зажмурилась, не в силах выдержать это невыносимое сияние, и в тоже время боялась, что оно пройдет мимо, что оно ее покинет. Она попыталась крикнуть, но закашляла, и слова ее превратились в хлопья серого снега. Сияние уходило, и черное отчаяние захлестнуло ее. Надо подать сигнал, показаться, что она здесь, она ждет помощи.

Расстегнув куртку, она с трудом стянула ее, подолгу отдыхая от каждого усилия. Суставы ее конечностей заржавели, окостенели, затвердели обожженной глиной, не желая подчиняться.

Сияние удалялось.

Шарф на Варис горел ярким оранжевым пламенем. Сияние вздрогнуло и стало приближаться, пока не превратилось в многоногое чудовище. Перед Варис на колени упал Джуб, такой же растрепанный, дезориентированный и полубезумный. За руку его держала Ветка. Оранжевая нитка из шарфа красовалась у нее теперь на левой руке, а правая была обернута лохмотьями. Варис вытащила из шарфа еще нить и повязала Джубу на шею, потому что не могла нащупать его зыбкое запястье, а он не сообразил его поднять. Ветка выглядела почти веселой. Она нетерпеливо скакала рядом, ожидая, пока они поднимутся, держась друг за друга, и пойдут за ней. Вела она их к подножию горы Укконен, над которой сгустились особо мрачные тучи. Они начали медленное, упрямое восхождение по крутому бедру, по дуге спины, по скользкому железу молоту до сгиба локтя. А там недели они взбирались по отвесной руке до плеча и месяцы шли от склоненной в отчаянии шеи до открытого в ужасе рта. Укконен сказала в башне: в Серости ты остаешься наедине с самим собой. Значит, надо ворваться внутрь.