Охота за тенью

Пролог

Поздний вечер плотно укутал загородный дом. В детском крыле на втором этаже теплилась жизнь: свет ночника мягко рассеивал тьму, отбрасывая причудливые тени на деревянные балки потолка, придававшие комнате уютный деревенский шарм.

Сьюзен склонилась над кроватью. Её светлые волосы, собранные в небрежный хвост, растрепались, и выбившиеся пряди обрамляли лицо с высокими скулами. В больших серо-голубых глазах читалась усталость, но, когда она смотрела на дочь, взгляд становился бесконечно мягким.

В кровати, укутанная в одеяло с изображением планет, лежала пятилетняя Лорелин. Россыпь веснушек на носу и пушистые ресницы делали её похожей на фарфоровую куклу. Светлые волосы разметались по подушке, а маленькие ручки крепко прижимали к груди потрёпанного плюшевого медведя с одной пуговицей вместо глаза – её неизменного спутника.

Комната была миниатюрным миром маленькой мечтательницы. На столе лежал незаконченный рисунок: мама и дочка, гуляющие по радуге. Книжный шкаф ломился от энциклопедий о динозаврах и звёздах, а на стене висела карта ночного неба – Лорелин всерьёз собиралась стать астронавтом. Прямо над изголовьем мерцали светящиеся наклейки-созвездия, создавая иллюзию настоящего космоса. Из приоткрытого окна доносился шелест деревьев и едва уловимый аромат ночного жасмина, смешивающийся с запахом маминого лавандового крема.

На первом этаже тихо бубнил телевизор. Оттуда доносился размеренный голос её отца, Томаса, который смотрел вечерние новости.

Сьюзен поправила одеяло, осторожно убрала прядь волос со лба дочери и тихо прошептала: — Сладких снов, моя звёздочка.

Лорелин что-то невнятно пробормотала, улыбнулась во сне и глубже зарылась в подушки. Сьюзен замерла, впитывая этот хрупкий момент покоя.

За несколько кварталов от дома, в тени припаркованного чёрного седана, сидел мужчина. Он смотрел на тёплый свет в окнах второго этажа, где Сьюзен укладывала дочь спать. Его пальцы сжимали трость с серебряным набалдашником так сильно, что побелели костяшки.

— Ты выбрала его, — прошептал он в пустоту. — Ты не выбрала меня. Но ты заплатишь за это.

Он достал телефон и набрал номер.

— Всё готово. Входите через двадцать минут. И запомните: девочка — не троньте. Она должна жить. Я хочу, чтобы она помнила.

И вдруг тишину разорвал звук.

Резкий, требовательный звонок дверного колокольчика. Не один раз, а непрерывная, нервная трель, будто кто-то давил на кнопку, не отрывая пальца. Следом грянул глухой удар внизу, звон разбитого стекла и тяжелый скрип распахнутой входной двери.

Лицо Сьюзен мгновенно окаменело. Усталость испарилась, уступив место животному, леденящему ужасу. Она резко обернулась к двери, прислушиваясь. Сердце забилось где-то в горле.

— Лорелин, быстро! — её голос прозвучал тихо, но с пугающей сталью. Она наклонилась к кровати. — Прячься в шкафу. Сейчас же!

Девочка распахнула глаза. В них мелькнул испуг, но она не стала спорить, доверяя матери безоговорочно. Сьюзен подхватила её на руки – лёгкую, словно пушинку, – и стремительно отнесла к высокому дубовому шкафу.

— Тише, солнышко, — прошептала она, усаживая дочь среди вешалок с одеждой. — Сиди тихо, как мышка. Не выходи, что бы ты ни услышала. Слышишь? Ни при каких условиях. Я вернусь за тобой. Обещаю.

Она на мгновение задержала взгляд на широко распахнутых, полных слёз глазах дочери, коснулась её холодной щеки и плотно, но не до конца, закрыла дверцу, оставив крошечную щель для воздуха.

Едва она отступила, как на лестнице раздались тяжелые, чужие шаги. Сьюзен выпрямилась, её взгляд лихорадочно заметался по комнате в поисках чего-то, что могло бы послужить оружием, но было уже поздно. Шаги приближались.

Дверь детской распахнулась.

В шкафу повисла напряжённая, звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Лорелин. Девочка сидела, сжавшись в комочек на полу, так сильно вцепившись в плюшевого медведя, что его искусственная шерсть впивалась в пальцы.

Снизу донеслись крики. Голос мамы, высокий и дрожащий, звучал так, как Лорелин никогда его раньше не слышала. Девочка вздрогнула, и по щекам покатились горячие слёзы. Она боялась их вытереть, боялась издать даже шорох.

Затем последовал новый грохот. Что-то с треском ударилось о стену. К крикам матери прибавились низкие, грубые мужские голоса. Неразборчивые, хриплые, от этого ещё более пугающие. Они звучали то ближе, то дальше, эхом разносясь по дому. Лорелин закусила губу до крови, стараясь сдержать подступающие рыдания. Она зажмурила глаза, представляя, как мама стоит перед этими страшными людьми, и молила про себя: «Только бы всё это поскорее закончилось. Только бы мама была в порядке».

Но закончилось это не так, как она надеялась.

Крики оборвались. Наступила тишина. Густая, неестественная, будто сам дом затаил дыхание в ожидании чего-то ещё более страшного. Лорелин считала про себя: раз, два, три... пытаясь найти опору в простых цифрах.

Прошло много времени, прежде чем она осмелилась пошевелиться. Никаких шагов. Никаких голосов. Только собственное сердце, колотившееся о ребра, как пойманная птица.

Девочка медленно, почти неслышно, приоткрыла дверцу шкафа. Петля тихонько скрипнула. Этот звук показался оглушительным. Лорелин замерла, прислушиваясь. Ничего.