Охотница и Палач

Глава 1. Начало

Знаете, что хуже всего, когда тебе семь?

Ты ещё веришь, что, если зажмуриться достаточно сильно, всё станет как раньше. Что мама войдёт, погладит по голове и скажет: «Это просто сон, маленькая». А потом ты открываешь глаза — и он всё ещё здесь. Маг с чёрными венами, который только что убил твоего отца.

Мне семь лет, когда мир рушится.

Нет, не так. Мне семь, когда я узнаю, что мир был руинами с самого начала, просто я жила в тихой комнате, где обои в цветочек, а мама пахнет хлебом. И я думала… Боже, я правда думала, что так будет всегда.

Какая же я была дура.

Я помню этот день по кускам, как старую разбитую тарелку, которую склеиваешь, а она всё равно рассыпается, потому что каких-то осколков уже не найти.

Вот дверь вылетает с петель — я успеваю увидеть два тёмно-серых лица — и мама тут же хватает меня за руку — больно, до синяков. Я думаю: «Мама, зачем ты делаешь мне больно?» — а она просто тащит меня в чулан.

«Сиди тихо, — шепчет, и глаза у неё бешеные, я таких у неё никогда не видела. — Что бы ни случилось. Обещай».

Я киваю, потому что я всегда обещаю что-то делать или не делать, когда мама просит, ведь мама же знает лучше, мама всё исправит.

Она закрывает дверцу.

И я остаюсь одна в темноте.

Слышу крики — я узнаю папин голос, он зовёт маму. А потом уже не зовёт, замолкает. Мамин голос я слышу дольше, она кричит что-то, но я не разбираю слов. Может, моё имя, может, молит о пощаде.

А потом — этот звук. Скользкий, влажный, как будто кто-то пьёт, жадно, с хлюпаньем, с каким-то животным урчанием, от которого кровь стынет в жилах.

Зажимаю уши, прямо так, как мама учила: «Если страшно — зажми уши и считай до ста».

Считаю.

Раз. Два. Три.

Мама не замолкает.

Пять. Шесть. Семь.

Мамин голос обрывается.

Двенадцать. Тринадцать.

Тишина.

Я сижу в темноте, и мои пальцы всё ещё затыкают уши, хотя уже давно не слышу ни звука. Знаю, что если открою дверцу, то увижу что-то, от чего нельзя будет закрыться никогда.

Но дверца открывается сама.

Он стоит надо мной.

Сейчас я знаю много слов, которыми их называют. Маг, кровопийца, паразит. «Выпивоха», который сосёт магию — Кровь Земли, — пока та не начнёт задыхаться, оставляя пустоши и выжженные территории. Тогда я вижу только глаза — красные, бешеные, как у кролика, которого папа показывал мне на охоте, только кролик был мёртвый, а этот… живой.

Вены на его шее чёрные, они пульсируют, поднимаются к лицу, расползаются по щекам, как трещины на старом дереве, и кажется, что кожа вот-вот треснет и из неё польётся что-то тёмное и липкое.

Он наклоняется, и от него пахнет гнилью и чем-то сладким, как те цветы, которые мама никогда не ставила в дом, потому что у меня от них болит голова.

— Эй, здесь ещё одна, — кричит он кому-то и улыбается. — Беленькая.

Проводит пальцами, перепачканными в крови моих родителей, по моим абсолютно белым волосам — и прядь окрашивается в грязно-алый.

— Бросай её. — слышу голос. И через мгновение вижу второго — такого же «выпивоху». — Я сматываюсь.

Убегает.

Тот, что рядом со мной, хмурится. Раздумывает. Оборачивается на лежащую на полу маму.

И я чувствую, как внутри у меня что-то обрывается. Я уже знаю, что будет больно. Я слышала, как кричала мама.

И теперь она лежит там. Серая. С чёрными опалинами. Ее бледная кожа — совсем как моя — посинела, глаза широко раскрыты.

У меня перехватывает дыхание. Я даже не могу закричать от ужаса.

Рождается мысль, острая, как папин нож для разделки: «Я умру. Прямо сейчас».

«Выпивоха» снова тянет руку, пальцы длинные, с чёрными ногтями, они приближаются к моему лицу, и я чувствую холод — могильный холод, который пробирается под кожу, замораживает кровь.

Закрываю глаза.

Сейчас. Сейчас будет больно.

Но боль не приходит.

Вместо неё — грохот, такой, что земля подо мной вздрагивает, а уши закладывает.

Я открываю глаза.

Через дверь, которую снёс «выпивоха», вижу щепки, пыль, какой-то белый дым, а в проёме стоит он.

Парень. Лет семнадцать, может, восемнадцать. Высокий, тощий, в чёрном плаще, который висит на нём как на пугале. В руке — топор, но он его даже не поднимает. Ему, кажется, не нужно оружие.

Он просто смотрит на убийцу моих родителей. И в его взгляде нет ничего. Вообще ничего. Пустота. Такая же, как у меня внутри.

«Выпивоха» оборачивается, и я вижу, как его лицо меняется — бешенство уходит, остаётся страх. Настоящий, животный, от которого пахнет потом, кислотой и чем-то пригорелым.

— Орден, — выдыхает он, и в этом одном слове столько ужаса, что оно врезается в мою память.