Охотник и Бессмертная

Глава 1. Дождь знает мои имена

Дождь в этом городе всегда пах железом. Как будто трамвайные линии поднимали вверх невидимые иглы, и капли нанизывались на них, звеня тончайшими струнами. Я стояла на автобусной остановке без автобусов — стеклянный короб с рекламой жевательной резинки и облезлым граффити “здесь был никто”. Смешно: все последние десятилетия я и есть этот «никто».

Новое имя прилипло быстро — Лина. Паспорт выдали в маленьком офисе в подвале с облупленной штукатуркой. «Лина Сорокина, двадцать семь лет». Смешной возраст. На самом деле, в моём теле хранится столько памяти, что она могла бы давить меня, как каменную плиту. Но я научилась дышать под этой плитой. Научилась менять походку, смех, точку, где ставлю ударение. Научилась мягко обводить чужие подозрения, как ладонью — огонь свечи.

Светофор щёлкнул, и в лужах мигнул зелёный. В витрине напротив зависла моя отражённая тень: чёрный дождевик, высокий ворот, острые ключицы. Глаза — вот от них мне сложнее всего отказаться; я могу менять лицо, волосы, рост и даже запах кожи, но не взгляд. Кто-то мне однажды сказал: «У тебя глаза как у тех, кто видит дальше стены». Я тогда улыбнулась, а через неделю сожгла своё имя в печи и уехала на север.

Сейчас — южный город, мокрый асфальт в подсветке ночных витрин, уличный музыкант напевает такое старьё, что мне хочется бросить монетку за смелость. Дождь смывает улицы, как ластик — чью-то неловкую линию. Хорошее время, чтобы исчезнуть ещё раз. Но у меня была причина задержаться. Я работала в маленькой кофейне у парка, где утренние люди приходили кофе пить, как исповедь — коротко и честно. Кофейня держалась на улыбках и на том, что бариста умела рисовать сердце на пене. На обороте визитки у меня была аккуратно написанная рука: «Если вдруг что — звоните. Н.» Я знала, кто этот «Н». И знала, что звонить нельзя.

Сзади щёлкнула дверь ночного магазина, и воздух резанул холодком. Я повернула голову, прежде чем успела приказать себе не оборачиваться.

Он.

Сначала я почувствовала — спиной, кожей, как чувствуют грозу до раската грома. Потом увидела. Пальто тёмное, намокшее, с плеч стекают струйки. Волосы короче, чем были когда-то в Париже. Шрам на скуле — новый. Я всегда могла считать годы по его шрамам. И по глазам. У охотников взгляд как у стрел: метит — и уже ранит. Но его — узнающий, заторможенный на долю секунды, как будто между нами вспыхнула старая фотография.

Даниэль.

Звук имени во мне всё ещё тёплый, как горло после глотка вина. Я не произнесла его. Внутри поднялась точная, как отточенный нож, привычка — сделать шаг в сторону, слиться с тенью, раствориться. Но подошва предательски скользнула по плитке, я задержалась, и этого хватило. Он остановился метрах в трёх, глянул на мои плечи, на линию губ, на глаза. И понял.

— Ты, — сказал он просто. Голос тот же: ниже дождя, будто вырастающий из земли.

— А ты всё ещё приходишь в неподходящие моменты, — ответила я. Я не хотела этого ответа, он вырвался из той, прежней.

Мы стояли под навесом, дождь шумел, как бесконечная плёнка. Люди проходили мимо, не задерживая взглядов. Большое благо — города, где тебя никто не знает.

— Лина? — он произнёс моё сегодня, как ноту, проверяя, не фальшивит ли она на моих губах.

— Сегодня — да. Завтра посмотрим.

Он хмыкнул. Легко. Слишком легко. Когда-то это значило, что он прячет страх. Теперь — что прячет приказы.

— Я думал, ты ушла на север, — сказал он, делая шаг ближе. — В такие дожди ты всегда уходишь.

— В такие — часто. Но здесь неплохой кофе.

И — тише, едва слышно, там, где слова касаются только двоих:

— И слишком много людей, чтобы стрелять.

Во мне жила старая, верная осторожность. Она держала мои пальцы расслабленными, плечи — лёгкими, спину — прямой. Но под всем этим осторожность дрожала, как от жара, потому что, когда он смотрел на меня так, внутри поднималась память. Не мыслью — телом.

В амбаре пахло мокрым сеном, лошади фыркали в темноте, где-то под крышей капала вода. Вся ночь — один сплошной звук дождя. Я сидела, уткнувшись лбом в колени, злая, мокрая и живая. Дверь приоткрылась, он вошёл, закрыл, прислонился к дереву и выдохнул, как будто наконец позволил себе дышать. В ту ночь мои пальцы впервые нашли дорогу к его шрамам. Тогда ещё маленьким, свежим. Я касалась — и понимала, сколько боли уместилось в одном человеке, сколько долга. Он согревал меня ладонями, как спички, раз за разом, пока мы оба не перестали дрожать. И когда его губы нашли мои, это было не про запрет и не про страх — про то, что я впервые за долгое время перестала быть одна.

— Тебя ищут, — сказал Даниэль сейчас, и картинка амбара распалась, как фотоплёнка в кислоте.

— Меня всегда ищут, — я улыбнулась, оставляя улыбку лёгкой. — Такие, как ты.

— Таких, как я, становится меньше, — в голосе скользнуло то, что я не слышала прежде: усталость, не выговариваемая орденом. — И всё же — приказ есть приказ.

Я отметила, как он сказал это. Чуть глуховато. Будто стыдно произносить вслух простую фразу, которой можно оправдать любое предательство.

— Тогда тебе стоит стрелять сейчас, — сказала я. — Иначе будет поздно.

Он обвёл взглядом наши два метра: полоса света от витрины, влажный бетон, я — в пол-оборота, как всегда, не дающая ни одной прямой поверхности для удара. Ему не привыкать. Он знает меня такой дольше, чем кто-либо имел право.

— Ты всё ещё носишь его? — тихо спросил он.

Я не сразу поняла. Потом ощутила под курткой тонкую нить, гладкую от времени. Амулет. Тот самый. Я всегда оставляла его при себе, даже когда меняла кожу и улыбку. Не потому, что он защищал. Потому что никому больше не разрешала иметь надо мной власть — а ему позволяла. На чуть-чуть.

— Я — суеверная, — сказала я. — Мы, ведьмы, такие.

Он шагнул ближе. Ещё. Мой запах — розмарин и дождь — всегда выдаёт меня. Я почти видела, как в нём работают привычки: оценить дистанцию, угол, направление ветра, количество свидетелей. И ещё — то, что не связано ни с какой охотой: как запоминаются изгибы моей ключицы под воротником, как волосы прилипают к виску, когда мокрые.