Охотник на привидений

3) Бабулькин дедулька

Ефим сидел на маленькой табуретке в крохотной кухоньке за узким столом и пил чай. Кружки, кстати, оказались огромными и Ефим, не без удовольствия отхлебывая, действительно, недурственный чаек, кусочком мыслей поминал туалет и то, насколько скоро его опоенное тело заструится в ту сторону. Основный же массив мыслей вникал в рассказ старушки, тоже оказавшейся маленькой и согбенной.

Внешне старушка, что наказала звать ее бабой Машей, ничем не выдавала своего страха. То и дело поправляя черный платочек на голове, она вдумчиво припоминала обстоятельства дела, приведшего охотника на приведений в ее квартиру.

– Безобразить домовой начал сразу с того дня, как я дедушку своего схоронила. Болел он очень. Последние два месяца перед кончиной лежал в своей комнатенке, да так и приставился не вставая с нее. Рак поджелудочной, что б его. С глубокими метастазами вокруг. Доктор напророчил два месяца жизни, да так оно и вышло.

Баб Маша помолчала минутку, Ефим соболезненно поджал губы, но ничего не сказал, ожидая продолжения.

– Умер бедняжка на моих руках. Под конец он даже не разговаривал – сил недоставало уже. Просто смотрел на меня печальными глазами, верно, предчувствовал, что недолго ему осталось на этом свете. И вот, месяц назад ушел. Я его тогда за руку держала и… – Она замялась и бросила стыдливый взгляд на Ефима – все время она смотрела в свою кружку размешивая трижды растворившийся сахар, – Я чувствовала, как он уходит, как похолодела его ладонь, а глаза, полуприкрытые, уже такие заволоченный туманом, тускнели и тускнели. На последок он, кажется, заплакал…

Она снова на минутку умолкла и Ефим, все понимая и принимая, тактично поджал губы и потупил взгляд прячась от покрасневших глаз бабульки, от ее крупных слезинок, невольно выкатившихся на морщинистые белые щеки.

– Уголки губ его, так знаешь, Ефимушка, опустились, он даже всхлипнул раз или два, потянулся на постели и замер. Навсегда. Он совсем не хотел умирать. Он… Я уверена, что он чувствовал несправедливость своей кончины, несвоевременность.

Про себя Ефим скептически покачал головой. Но только про себя. Дедулька без десяти лет до сотни не дожил. Понятное дело, что для близких и друзей смерть друга или близкого всегда кажется чем-то несвоевременным. Неправильным чем-то, нарушающим справедливость жизни. Так ли? Со стороны виднее было, с кем смерть справедлива, а с кем нет… Прожить свой век полностью и скончаться в пастели относительно без страданий под опекой любящей души или быть насмерть сбитым в расцвете лет, поджидая автобус у остановки? Поди разъясни скорбцам, что справедливо, а что нет.

С точки зрения Ефима вид неминуемой смерти, не как чего-то далекого и нереального, а как существующий факт с конкретными, пусть и округлыми сроками все-таки лучше, чем внезапная смерть. Особенно если в момент ее прихода ты строил планы на далекое-далекое будущее. Медленно умирающий человек (пускай даже и в страданиях) сумеет оценить всю свою прошедшую жизнь без прикрас. Прожить ее в воспоминаниях и раскаяться. Признаться, что не всегда поступал верно, покаяться и тем самым примирить себя с неизбежностью. И не нужны в этом деле ни служки, ни попы. Нужна простая, кристальная честность с самим собой.

Ну, да Бог с ними. В человеке личное всегда превалирует над общим и стоит ли его судить за это? Несомненно, стоит! Только не осуждать, а именно что – судить. Но не Ефиму. И не в разрезе бытия, именуемой «реальностью».

– Шалости его начались еще на отпевании, когда батюшка заупокойную читал, – продолжала тем временем бабулька. – Свечи не тухли нет… Но вот дым от кадила как-то сразу вниз падал на пол, будто тяжелым был. Ни батюшка, ни кто другой из провожающих не обратили внимание, а я вот заметила. Видела как дымок кадильный прокрадывался по полу, точно змей какой… И точнехонько в его комнату. Туда, где он умер.

– Хм, – Ефим подобрался, достал пачку сигарет и вопросительно поглядел на бабушку. Та благосклонно кивнула и, только, пододвинула Ефиму чистое блюдечко, а сама подошла к окошку, поближе к открытой форточке.

– Хм, – повторил Ефим, затянулся и выдохнул в пол, шепнув одними губами:

«Дым вниз, дым в глубь,

меж хла́дных межо́в.

Покажи, где тот,

что увяз между снов.»

– Угу, а дальше что было? – и снова затянулся, но на этот раз выдохнул по-обычному в воздух.

– Дальше… А дальше что. Увидала мельком что-то в зеркале, когда с поминок вернулась. Что-то… – она неопределенно повела ладонью, подыскиваю нужно слово. – Мутное что-то серое. Главное, если смотреть в зеркало прямо, то ничего. А если краем глаза, вот так, – и она отвернулась чуть в сторону, оставив Ефиму лишь уголок правого глаза. – То как будто движется что-то. Не постоянно, а так… от случая к случаю.

– Угу, похоже на него, – Ефим сделал вид, что как будто прикрыл глаза на секундочку прячась от синего дыма, а сам скосился на пол. Так и есть. Едва заметная струйка дыма по плинтусу, за холодильником выбралась в темный коридор, а оттуда змеей улизнула влево – прямиком в комнату дедульки. – Да-да…

Подозрения утвердились. Не домовой это никакой был, а сам дедулька. Ефим вздохнул… Некоторые так привыкают к жизни, что никак не могут принять коренной разворот в своей судьбе. Что ж, надо помочь. Проводить, раз уж так. Он, может, и сам уйдет со временем. Скорее всего так и случится. Поживет еще месяц-два в старой привычной квартирке, да и уйдет незаметно для самого себя. Но есть опасность, что не уйдет. Раз с отпеванием не ушел, значит, крепенько деда за жизнь ухватился. До сих пор не отпускает. А вдруг подсобит кто-то с той стороны, за руку водить начнет? Тогда дедулька не уйдет никуда, а станет кошмарить весь дом и перекочует из стана души неприкаянной в собирательный отряд полтергейстов. Тогда-то уж Ефима точно повторно вызовут. Вот только учесть дедульки окажется незавидной, н-да. И не проводы ждут того, а самая настоящая охота.

Однако ж рассказ бабы Маши важен и очень даже. Только нужно немножко развернуть его. Перевести воспоминания из канвы «шалостей домового» в, собственно, воспоминания о дедушке. Важна связь, воспоминания об искомом астральном теле, а не о воображаемом домовом. Прямо вот так в лоб сказать бабушке, что ночами не дает ей спать совсем не домовой, а ее дедулька, Ефим не хотел. Неделикатно это слишком что ли? Лучше схитрить. И, дождавшись паузы в пересказе аномального поведения кухонной утвари, он спросил: