Охотники. Серебро и полынь

Сан-Реано. V

Не угадала: хвост очереди в кабинет секретаря встретил нас ещё на первом этаже. Мы переглянулись и решили, что смысла ждать нет: часы приёма закончатся раньше, чем мы пройдем хотя бы половину пути в кабинет.

— Мы не успеваем попасть к Клементию, это вернуть вам? — я протянула талон с уже трехзначным номером дежурному.

Уставший дежурный зыркнул исподлобья:

— А зачем тогда брали талон? Только статистику портите, — и, всё же взяв бумажку, надорвал ее и отправил в корзину под стол, а в журнале перечеркнул наши фамилии.

На язык так и просилась какая-нибудь колкость — ведь он же знал объем очереди, и сам выдал талон — но я сдержалась. Уже было понятно, что логика в этом заведении не человеческая, а бюрократическая, и бороться с ней бесполезно.

— Хочешь зайти в храм? — поинтересовался Росс, когда мы обогнули административное крыло. — Всё равно на сегодня больше дел нет.

Я задумалась. Мы были пропахшие полынью, в пыли и наверняка не с самыми благодушными выражениями лиц — мне не казалось, что посещение храма будет уместно в таком виде.

Тейкер стряхнул пепел с рукава моей куртки — видимо, запачкала, пока собирала остатки.

— Прихожан уже почти нет, а Двуединому точно безразлично то, как мы выглядим. Надо же, в конце концов, отмолить наш уход из очереди.

Я фыркнула и улыбнулась: Росс сумел выдернуть меня из мрачного настроения, в которое сам же и вверг.

— Ты прав, с таким грехом жить опасно.

Внутри действительно оказалось довольно пусто. Я задрала голову так, что даже рот открылся, чтобы рассмотреть высокий потолок, по которому вилась концентрическая роспись. Цветочный орнамент перетекал в геометрический, создавая эффект, от которого могла пойти кругом голова.

Мы омыли руки и лицо водой из чаши на входе, и прошли дальше — к послушнику у прилавка.

Я мысленно присвистнула — да уж, цены здесь были не чета карбоновским. Я оплатила самую маленькую лампадку: послушник наполнил её маслом и дал мне поджечь.

Росс взял такую же лампадку и большую белую лилию.

В центре храма высилась статуя Двуединого — огромная, в два человеческих роста. Двуединый сидел, скрестив ноги. На лице, как всегда, застыло умиротворённое выражение, а рука замерла в благословляющем жесте перерождения.

Мы повторили круг ладонью в ответ.

У основания статуи располагался широкий многоступенчатый алтарь для подношений. Молча мы поставили свои лампадки и постояли — в этот момент полагалось думать о том, что тебя беспокоит, и молиться об избавлении от этих тягот, чтобы после смерти ты успешно прошел круг перерождения. Я посмотрела на Росса — тот действительно ушел в свои мысли, прижимая лилию к груди.

Отведя взгляд, я попыталась сконцентрироваться на собственных мыслях.

Давно я не ходила в храм.

Честно говоря, не видела смысла — после того, что я сделала, не было ни единого шанса, что светлое перерождение для меня возможно.

Так что могу только помолиться о том, что восстану из мёртвых таким же безобидным духом, как наш сегодняшний объект, и не стану причиной чьей-то гибели.

Огонёк в моей лампадке горел ровно и ярко, и я не заметила, как погрузилась в подобие магической медитации — первого, чему нас учили в школе. Поэтому, когда заметила внезапное движение слева, испуганно дёрнулась, — но это оказался всего лишь Росс, поставивший наконец свою лилию в одну из ваз у алтаря.

— Ого, — прокомментировал он. — Кажется, ты была близка к просветлению, если забыла о существовании людей вокруг.

Я рассеянно кивнула.

За статуей Двуединого и алтарем располагалось что-то вроде концертного зала — орган, возвышающаяся над полом сцена, много рядов длинных лавок. Судя по тому, как раскатывалось эхо от моих шагов — акустика здесь была действительно отменная. Жаль, что на службу с песнопением попасть не получится.

Когда мы покинули территорию храма, я обратилась к Россу:

— Кстати, не знаешь, есть здесь где-то толковый обувщик? Хочу поправить набойки, эти слишком громкие.

Росс покачал головой:

— Наверняка в районе рынка есть, но уже закрыты. Можем завтра заехать после сдачи отчёта.

— Спасибо, — кивнула я. — Тогда предлагаю сегодня лечь пораньше, чтобы попасть к Клементию одними из первых.

— Хотел предложить то же самое, — согласился Росс. — Домой?

О да. Домой. К горячей ванне и восхитительно мягкой перине.

Руфь встретила нас на пороге и бескомпромиссно заявила, что подаст ужин через полчаса — мы успели только ополоснуться и переодеться в домашнее. В этот раз поданные блюда действительно могли бы меня смутить: целиком запеченная индейка с яблоками, рагу, заливной несладкий пирог, пудинг с патокой…

— Руфь, ну зачем? — укоризненно посмотрел на няню Росс. — Наверняка ведь устала.

Нянюшка отмахнулась:

— Хоть поедите нормально! Вы с отцом вечно на бегу да всухомятку. И ладно бы сами, вон, и мисс за собой тянете — одни косточки!

Тейкер покачал головой.

— Тебе ноги нужно беречь, а не весь день на кухне стоять. Ещё ведь и на рынок с утра ходила, и наверняка не на извозчике?

Руфь воинственно уперла руки в бока:

— Всё хорошо у меня с ногами, спасибо вашей матушке за протекцию в доме милосердия, отмолили.

— Ну и слава Двуединому, — сдался Росс, и Руфь покинула столовую с видом победителя — пока Тейкер не нашел, к чему ещё прикопаться.

Проголодавшиеся за день, мы даже не стали поддерживать светскую беседу за столом, а просто накинулись на еду. Когда желудок наполнился, я с удовольствием — Руфь готовила действительно вкусно — откинулась на спинку и с ужасом сообразила, что не помню, придерживалась ли приличных манер. Впрочем, если Росс был столь же увлечен едой, как и я — вряд ли он за этим следил.

Я стала ждать, когда Росс тоже завершит трапезу, потягивая прохладный фруктовый отвар.

Однако вместо того, чтобы покинуть столовую вместе со мной, Росс неожиданно стал собирать тарелки со стола.