Охотники. Серебро и полынь

Лейтон Крик. III

Завтрашний штурм теперь был совершенно некстати. Нужно поскорее уснуть и попытаться восстановить силы.

Но вместо этого я направилась к Коготку, поднявшей голову при виде меня. Росс составил мне компанию; хаунд, справившись с первоначальной растерянностью, воинственно на него зашипела.

— Понял, — принял её позицию Тейкер. — Мне не рады.

— Думаю, она не любит мужчин, — виновато пояснила я и почесала Коготка за ухом. Та придвинулась поближе, и я села, опершись спиной на деревянную боковину фургона. Шерсть хаунда была длинной и спутанной, и я принялась одной рукой гладить ее, потихоньку нащупывая колтуны.

Росс подбросил дров в костёр, тоже не спеша ложиться. Огней в лесу не было видно — судя по всему, сегодня охотники не стали проводить дуэли с нежитью допоздна.

Я внезапно поняла, что мелкая дрожь меня бьёт не только из-за стресса и потери крови. Просто вопрос, висевший в воздухе уже несколько дней, теперь гильотиной навис над моей шеей.

— Как ты ко мне относишься? — не давая себе времени задуматься, спросила я. К гриму. Нельзя считать человека порождением тьмы и лечить ему руку одновременно.

Тейкер не отвечал. Я не могла поднять взгляд на него и смотрела только на шерсть хаунда, которую перебирала дрожащими пальцами.

Внезапно на мои плечи опустилось пончо.

— Это было очень глупо, — наконец сказал Росс.

— Но сработало, — не согласилась я. — И я не об этом.

— Почему вообще тебе понадобилось ввязаться в эту авантюру?

Потому что даже мимо хаунда я не могу пройти, не навредив ему? Потому что сходила с ума от неопределённости своего положения и дальнейшей жизни? Потому что эта авантюра — единственное, в чём я увидела хоть малейший смысл своего существования?

— Я оказалась виновата перед ней, — сформулировала я. — Многое в своей жизни я искупить не могу. Здесь я могла попытаться.

— И когда ты успела задолжать хаунду? — хмыкнул Росс и налил что-то в кружку. Стараясь не подходить слишком близко к Коготку, он поставил её возле меня. По железисто-травяному запаху я поняла, что внутри кроветворное зелье. — И что гораздо важнее, кому ещё ты считаешь себя должной?

Я пожала плечами. Сейчас всё казалось очень глупым, и рассказывать о том, как я решила выручать Коготка, было стыдно.

— Пей, — напомнил Тейкер, и я послушно осушила кружку, чуть скривившись. — Насколько мне известно, порождение зла не стало бы разменивать свою руку на хаунда, которому не повезло с хозяевами.

Напарник по какой-то причине всё ещё считал меня лучше, чем я была и, кажется, из-за этой дурацкой авантюры настроился на примирение.

Но он ничего обо мне не знал.

Мысль провести весь год с напарником, который считает меня безобидной спасительницей обиженных и несчастных, была очень заманчивой. Я привыкла хранить свою тайну, и одиннадцать лет молчания не ощущались тяжёлым грузом.

Но то, что произошло между нами в Грейт Спиндле… Росс стал единственным свидетелем моей стихии — единственным, который не усомнился в ней и не проигнорировал. Когда об этом знала только мама, всё ощущалось словно понарошку, а из-за Тейкера я будто получила официальное подтверждение реальности своих сил. И не знала, что с этим делать.

Мне отчаянно захотелось, чтобы напарник понял и принял меня целиком, всю — как есть, с тёмным прошлым и невозможным даром.

Плохо.

Не нужно было так привязываться.

Но если я не могу справиться со своими чувствами, возможно, Тейкер решит эту проблему за нас обоих.

— Я лишила перерождения свою бабушку, — шепнула я, не поднимая взгляда. — И из-за меня погиб отец.

Росс опустился рядом и затих.

— Кажется, тебе нужно выговориться, — очень осторожно произнёс он спустя минуту. — Я выслушаю, если ты готова.

Коготок тягостно вздохнула — кажется, я потянула её за шерсть слишком сильно.

Я разжала пальцы.

В голосе Росса не было страха или злости, которых я могла ожидать после такого признания.

— Бабушка умерла, когда мне было одиннадцать, — продолжила я. Дрожь беспокоила меня всё меньше — то ли из-за тёплого пончо на плечах, то ли из-за зелья, которое начинало действовать в синергии с лечебным заклинанием. Тело расслаблялось, отпуская пережитый стресс и превращаясь в податливый пудинг — мне оставалось только рот открывать, слова лились сами.

— В день похорон меня отправили на улицу, и позвали попрощаться, когда дома всё было готово. Это была первая смерть члена семьи на моей памяти, и я подошла к бабушке, не зная толком, что делать. Подумала только, что совсем не хочу прощаться, а хочу, чтобы это всё было неправдой и она вернулась ко мне.

И я заставила её вернуться. Поняла это не сразу — только когда посмотрела на своё тело со стороны, сидя в гробу.

Мама держала меня на руках, пытаясь привести в чувство, а папа пытался одновременно и выпроводить нас на улицу, и найти хоть какое-то оружие.

Знаешь, когда я оказываюсь внутри мертвеца, я чувствую его. Утопленница злилась и хотела отомстить, а бабушка была просто очень растеряна — возвращение в мёртвое тело было для неё очень внезапным.

Но обе они испытывали боль. А боль легко перерастает в ярость, если для неё нет другого выхода. Вот те мертвецы, которых поднял ревенант, — я обозначила кивок в сторону некрополя, — думаю, они так же сбиты с толку, как бабушка тогда.

Я ошиблась. Я не заставила бабушку сказать всем бежать, забаррикадировать дом и не возвращаться без охотников. Я почувствовала, как ей плохо — и связала это со своим присутствием в её теле. Понадеялась, что если я покину её тело — всё станет, как прежде.

Как только я очнулась, бабушка бросилась ко мне. Видимо, понимала, кто виноват в её возвращении. И отец… Отец её задержал.

Когда я отрывала взгляд от черной спутанной шерсти Коготка, я ловила на себе взгляд Росса, внимательный и сочувствующий. По крайней мере, мне он казался таким. И я не могла выносить этого взгляда. Росс не должен был на меня так смотреть. Я этого не заслуживала.