Охотники. Серебро и полынь

Флюорит. I

Ночь была темнее всех, что мы застали в дороге: настало новолуние. Вдобавок небо заволокли плотные тучи, и свет звёзд едва пробивался через них.

Пришлось приладить фонарь на крюк под козлами, чтобы видеть хоть полста футов впереди. Фургон трясло, фонарь дёргался и дребезжал. Я опасалась, что на какой-нибудь особо удачной кочке лампа приложится так, что стекло треснет.

Вокруг было пустынно — только ночные бабочки беззвучно порхали серыми размытыми точками между призрачно-белыми соцветиями дикой юкки, будто сияющими в темноте. Хорошо хоть, что дорога вела мимо этих зарослей: в отличие от остальных ночных насекомых, юкковой моли не нужен был свет луны для навигации. По той же причине зажжённая лампа её нисколько не интересовала.

С детства ненавижу звук то и дело врезающихся в стекло насекомых.

От наблюдения за мелькающими перед колёсами камешками, контрастно подсвеченными снизу, у меня рябило в глазах.

Но когда сбоку от нас, далеко на горизонте, мелькнула зарница, это стало меньшей из проблем.

Росс присвистнул и прибавил ходу.

Технически, Кендривилль уже входил в аллею торнадо — местность, в которой в середине лета стихия бушевала особенно сильно. До опасного сезона было еще полно времени, но между лопатками всё равно пробежал холодок. В кои-то веки я была не против, чтобы Росс прибавил скорости.

— Думаешь, отыщем укрытие до начала грозы? — с сомнением уточнила я.

— Если ветер не переменится — да, — уверенно кивнул он, не отводя взгляда от дороги. — Мы почти проехали половину пути до Флюорита, скоро будет перекрёсток, а на нём, судя по карте — дилижансная станция.

— Ты же не любишь ночевать на дилижансных станциях, — поддела я.

— Ночевать под проливным дождём я люблю еще меньше.

Далёкое ворчание грома подтвердило наши опасения.

Крупные, увесистые капли начали падать с неба, когда впереди стал виднеться небольшой деревянный дом с навесом. Одна из них попала мне точно по темечку, и я невольно прикрыла голову ладонью. Дождь немедленно скорректировал своё направление, и следующая капля разбилась о мой нос.

К счастью, спустя минуту мы уже въехали под навес, и из фургона зашли прямо на крыльцо, не высовываясь наружу. Судя по тому, что Тесса выпрыгнула из-под тента и первой направилась к двери станции, она тоже не была любительницей дождливой погоды.

Когда Росс открыл дверь, прямо за нашими спинами сверкнула молния, и дождь наконец хлынул стеной. К счастью, посетители станции не обратили ровно никакого внимания на наше появление: внутри было довольно людно, но часть уже спала прямо за столиками, часть — выпивала и активно двигалась к тому же состоянию.

Раскат грома смешался со стуком захлопнувшейся двери.

Тесса брезгливо задёргала лапами, и спустя пару шагов я поняла, почему: мои подошвы то и дело прилипали к полу, отклеиваясь с тихим специфичным звуком.

— Места есть? — Росс уже подошел к трактирщику, растиравшему грязь по стойке — уборкой я назвать это не могла.

— Только в зале, — трактирщик кивнул на пару свободных столов. — Делай заказ и оставайтесь хоть до утра.

Тейкер обменял несколько звякнувших сен на две тарелки и кружки с сомнительным содержимым, и мы расположились за столиком. К сожалению, укромных мест у стены или окна не осталось — пришлось занять стол в центре. Коготок забралась под столешницу, поджав лапы и хвост, чтобы не отдавили.

Что ж, по крайней мере, хаунд в этом заведении никого не волновал — возможно, он даже делал пол чище.

Я принюхалась к похлёбке (из ингредиентов удавалось различить только лук) и разбавленному пиву, от которого явно несло кислятиной, и с сомнением посмотрела на Росса.

— Тоже нет аппетита? — напарник расслабленно откинулся на стуле, будто стараясь отодвинуться подальше от ужина.

— Тоже есть инстинкт самосохранения, — хмыкнула я. — Пожалуй, лучше потерпеть до утра и приготовить что-нибудь самим.

— Отъехав подальше и тщательно помыв руки перед этим.

В дальнем углу кто-то грохнул о стол кружкой так, что будь она глиняной — точно разбилась бы. Присмотревшись, я заметила на своей оловянной кружке многочисленные вмятины.

В противоположном углу достали гитару — расстроенную настолько, что звуки струн больше напоминали истошное мяуканье в разгаре марта. Росс поморщился. Я вздохнула, подпёрла щеку ладонью и забарабанила ногтями по столу, чтобы хотя бы для себя перекрыть эти звуки.

Когда шум дождя снаружи почти стих, мы, не сговариваясь, поднялись из-за стола и направились к выходу. Остаток ночи мы предпочли провести под навесом — к счастью, сбитым хоть давно, но на совесть, и потому почти не протекающим.

Мы выбрали самое сухое место, достали из фургона пончо и спальники, и так и заночевали: справа меня подпирала брезгливо вылизывающаяся Тесса, слева — Росс, а от ветра защищала стена дома и боковина фургона.

Звуки, глухо доносящиеся из здания, баюкали не хуже колыбельной; особенно радостным было осознание, что я снаружи, а не внутри. Где-то через час я услышала звуки короткой стычки: кажется, в станции количество желающих спать превысило количество желающих пить и петь, и всё стихло.

На утро о непогоде напоминали только поблескивающие в лучах встающего солнца лужицы. Дорога почти просохла, и мы могли ехать дальше.

Я привычно оглядывала окрестности из-под шляпы. Тейкер вёл фургон и даже еле слышно мурлыкал какую-то мелодию. Прислушавшись, я узнала в ней вчерашний гитарный мотив — только не фальшивый, а гармонично исправленный.

— Ты еще и музыкой занимался? — спросила я, дождавшись окончания песни.

— С учётом рода деятельности моей матери — было бы странно, если нет, — пожал плечами Росс.

Мне показалось, или он смутился? Стоило проигнорировать это маленькое выступление? Я ведь тоже могла напевать себе под нос, но только когда находилась в одиночестве. Может, Тейкер задумался и забыл о моём присутствии рядом.

— Не так основательно, как остальными науками, но аккомпанировать могу. Точнее, мог — лет пять назад. Сейчас всё, конечно, забылось.