Окаянная для чудовища

Глава 6

Пять лет назад

Вышел я из землянки своей. К солнцу повернулся да потянулся сладко.

Хорошо! Радостно!

А тут и Мирослава по воду на реку пошла, взор мой обласкала красотою своей.

– Постой, девица красная, подсоблю я тебе с ношею, – нагоняю, хотя дела у меня свои есть. Да только силы взор от красной девицы оторвать нету.

– Отчего ж не подсобить? Подсоби, коль не шутишь, – сгружает со спины коромысло с вёдрами, да ведра мне подаёт. – Сходи за студёной на реку, аль до студенца дойди. А я тем делом скотину накормлю, да дедов уважу.

Мотнув косой, уходит, заставляя дивиться вслед.

Благо народу рядом не оказалось, не видели, как девка меня с панталыку сбила, да с открытым ртом стоять оставила...

Коли молва б пошла, — Светогор бы вновь насмехался. Он внук Ведуньи нашей, что в общине всем заправляет. Глава у неё, как чадо на побегушках. Все видят, да слово держать никто супротив порядков не решается.

Я чадом был, а уж познал, что руку на Светогора поднять — семье своей навредить.

Да только кулаки завсегда чешутся, при виде его холёном.

Девки в общине все поголовно по нему вздыхают и Мирослава моя — туда же. Девка, на мою беду, она пробивная да отчаянная.

Небось уж на Купалу вместе через костёр прыгнут. К тому всё и идёт.

Времени мне совсем мало осталось…

Возвращаюсь с речки с водой, а всё думу думаю: чем же Мирославу уважить, чтобы хоть в сторону мою посмотрела.

Другие-то глядят на меня — заглядываются, а вздыхают по партии более выгодной. Ведь та, что за Светогора пойдёт ни в чём нужды знать не будет. Им всей общиной дары по любому поводу прут. Но мне других девок и не надобно. Мирославу лишь мои очи видят.

Вернулся. Ведра к порогу поставил, да неловко в избу заходить стало.

Коль отец увидит…, — эх!

– Принёс?! – звонкий голос со спины. Поворачиваюсь.

Сестрица Мирославы. Добромира. Стоит и косу толстую теребит.

– Ты бы… – девчушка замялась. – Того… Забыла про Мирославу нашу. Светогор ей люб. А над тобой лишь насмехаются они.

– Ничем не лучше ваш Светогор меня! И я это сестрице твоей докажу! – ухожу, в сердцах пнув калитку так, что она в другую сторону распахнулась.

Пошёл я в избу свою, к пращуру — мудрости просить.

Поведал я про беду свою, на что дед из-за печи показался и молвил:

– Не кручинься, добрый молодец. Изведёт тебя Мирослава, коль думы о ней не забудешь.

– Не нужен мне никто, кроме неё, дед, – повесил я голову, между колен горемычную зажав, чтобы глаз моих видно не было. Обидою затопило нестерпимо...

– Супостат милую мою увёл, а я бессильным оказался перед бедою окаянною.

– Прославиться тебе надобно, коли так. Глядишь, загремит твоё имя, разнесётся молвой людскою, да повернётся Мирослава к тебе лицом, неминуемо взор на тебе остановит.

– Как прославиться-то мне, дед?

– А ты погоди. Беда-то она недалече. Чую я. Будет шанс у тебя отличиться.