Океан стеклянных слез

Глава 26

Наступил июль. Ему предшествовали недели безумного бега по инстанциям, чтобы уладить все бюрократические формальности, пристроить Соню, никогда не жившую в Москве, в школу, наладить новый быт и вообще прийти в себя.

Алена с Соней поселились у мамы. Во-первых, прогимназия в здании школы, которую заканчивала когда-то сама Алена, располагалась совсем рядом, во-вторых, бабушка взялась помогать присматривать за внучкой, в-третьих, ее квартиру в Бирюлево давно сдавали знакомым, и выгонять тех в связи с неожиданным появлением хозяйки, было бы просто неприличным.

Еще Алене удалось совершенно невероятное: не только провернуть все в кратчайшие строки, но и устроиться на свою прежнюю работу. Когда она позвонила Шеронову и сообщила, что снова в Москве, Эдуард Семенович вцепился в нее мертвой хваткой и взял обещание, что как только та немного обживется, она немедленно приступит к своим обязанностям в «ТранслэйтСервис». Еще они договорились, что оставаться на деловые ужины, как раньше, Алена станет только в исключительных случаях.

Ираида Витальевна, отойдя от первого шока, связанного с неожиданными изменениями в личной жизни дочери, теперь чувствовала себя счастливой. Не в том она уже была возрасте, чтобы постоянно кататься в Цюрих и обратно, а дочь и внучку видеть очень хотелось. Уже не очень молодого Тошу в недели таких поездок брали на себя соседи, и тот демонстрировал полнейшее недовольство. А теперь были довольны все-все-все.

Соня без малейших усилий влилась в русскоязычный круг, тем более что друзья тут тоже уже водились благодаря маме, постоянно привозившей дочь в Москву. Новость о том, что в школу она пойдет в другой стране, ее, кажется, даже обрадовала. Софья все в своей жизни воспринимала как маленькое приключение. По папе она, безусловно, скучала, однако болтала с ним каждый день по скайпу, и это ее вполне устраивало. А товарищей в этом возрасте так же легко было найти, как и забыть старых.

В одну из первых относительно свободных от суеты суббот бабушка с внучкой с самого утра уехали в зоопарк, оставив маму дома. Алена впервые с момента их приезда в Москву оказалась одна. Можно было выдохнуть. В бюро бывшая сотрудница влилась, будто никогда и не уезжала, друзья и близкие восприняли возвращение блудной швейцарской дочери как должное, не пытаясь ничего обсуждать с Аленой, пока та того не захочет. Все складывалось как нельзя лучше, и Алена сама не верила, что ей, как будто, удалось все устроить без особых потерь. Правда, самой ей требовалось немного времени, чтобы внутри все улеглось, и мысли пришли в спокойное состояние. Лучшим выходом стала бы встреча с Майкой, которая уже давно зазывала ее выпить по-человечески.

Майя так и не соизволила выйти замуж, и все с той же активностью крутила мужиками направо и налево. Сама о себе она шутила, что успокоится, возможно, только к климаксу, да и то, не слишком была в этом уверена. Развод и возвращение Алены подруга восприняла с абсолютным спокойствием, словами «а я была убеждена, что ты бросишь этого своего швейцарца». Хольденер почему-то не нравился Майе. Она познакомилась с ним еще до свадьбы, потом летала на их бракосочетание, и еще пару раз приезжала навестить, но на Штефана каждый раз косилась с каким-то недоверием. «Что ж, она оказалась права», – думала Алена. – «Хотя требовать от человека воспитывать чужого ребенка нечестно».

Подруги договорились встретиться у Майи на квартире. Та жила в шикарной трешке на Старом Арбате, доставшейся ей от родителей-художников. С собой Алена захватила бутылочку французского красного и упаковку пирожных из «Праги». Майка уже стояла на пороге квартиры, когда Алена поднялась по лестнице.

– Ленок! Приехала, моя дорогая! Ну все, сегодня сидим допоздна, я тебя не отпущу, пока все не расскажешь. И я тебе кое-что, кстати, рассказать собиралась. Ты не в курсе еще.

Майя повлекла подругу в гостиную. Алена любила бывать в гостях у Майки – в квартире царила непередаваемая атмосфера богемы 70-х годов: повсюду были развешены или стояли в подрамниках картины, законченные и нет, старинная резная мебель сочеталась с занавесками авангардной расцветки, дубовые полы скрипели под ногами – их Майка отказывалась чинить, утверждая, что даже реставраторы умудрятся их испортить. Пусть уж лучше скрипят. Здесь было уютно, несмотря на этот творческий беспорядок, любовно поддерживаемый Майкой в память о родителях.

Подруги устроились на большом кожаном диване, перед которым Майка уже выставила фрукты, легкие закуски и, конечно, вино.

– Май, а давай ты первая, а? Ну, ты все про меня знаешь. Чего тебе еще рассказывать?

– Нет, хитренькая какая, – протянула Майка. – Я знаю только про развод. А вот почему вы разбежались, и прочему Штефан позволил тебе увезти Сонечку… Признавайся, ты его застукала? Как Борьку своего когда-то? И он не смог отказаться от твоих условий?

Алена слегка смутилась:

– А вот тут ты не угадала, подруга…

Майя аж подскочила с дивана.

– Да неужто! Неужели это ты ему рога наставила? Влюбилась!? – Майка смотрела на Алену с уважением, как будто говорила о победе в спорте, а не об адюльтере.

– Почти… Честно говоря, измена не планировалась. Да и вообще…

И Алена честно рассказала Майе всю историю о сломанной руке и последствиях. Та слушала с открытым ртом, временами подпуская в разговор крепкое словечко.

– Козлина твой Штефан, – резюмировала она. – Прости меня, я б и по-другому назвала, да все-таки он твоим мужем был. Ребенок-то в чем виноват! Шесть лет иметь папу, который потом оп – и растворяется в дымке, как будто его и не было! Созванивается он с ней, видите ли! На каникулы возьмет! А вокруг, наверное, всем растрепал, что дочь не его. Соне-то позор какой!