Оклеветанная невеста. В рабстве у жестокого дракона

Глава 10. Тепло ладошек, холод замка

Сквозь сон я почувствовала ласковое прикосновение солнечного лучика к щеке. Оно было тёплым и таким уютным, что я улыбнулась и, не открывая глаз, потянулась.

И тут же поплатилась за это.

Всё тело болело так, словно я всю ночь таскала мешки с картошкой, а ходить нужно было исключительно по дороге, усыпанной острым гравием.

Причём, ходить требовалось исключительно босиком!

Я приоткрыла глаза и тут же зажмурилась. Потолок — низкий, серый, затянутый густой паутиной — не имел ничего общего с моей уютной белёной спальней в нашем небольшом доме.

Но здесь было тихо. Никто не пытался меня схватить, никто не рычал обвинения. По крайней мере, пока.

Я поморщилась, вспомнив, как Годрик схватил меня во тьме коридора. Зябко обхватила себя за плечи.

– Неотёсанный мордоворот, – пробормотала я, отчаянно стараясь не замечать, как сердце предательски ёкает при воспоминании о рельефных мускулах этого самого “мордоворота”.

Сердито отгоняя от себя непрошенные мысли, я сосредоточилась на воспоминаниях о родном доме. И тут же ощутила прилив щемящей тоски.

Там, дома, утро всегда пахло яблоками и свежевыстиранным льном. Отец за завтраком вечно подсчитывал расходы в своей пухлой книге, хмурясь над каждой лишней монетой, а Мира с визгом и хохотом носилась по дому.

Моя любимая маленькая сестрёнка.

В памяти четко отпечаталось тепло её ладошек, когда она обнимала меня на прощание. Как она рыдала, когда меня уводили прочь, размазывая слёзы по лицу и не понимая, почему её старшая сестра вдруг стала изгоем. Мы никогда не жили богато, но у нас было главное — мы были друг у друга. До того проклятого дня, когда отец сам захлопнул за мной дверь дома, отправив на невольничий рынок, не в силах вынести позора.

И в страхе перед могуществом семьи Арадаг.

А ещё в памяти вдруг всплыли прозрачные, как лёд, светло-голубые глаза Далтона. Мой бывший жених молча стоял на крыльце, холодно наблюдая за тем, как я иду, едва переставляя ноги от потрясения, плохо понимая, куда ступать.

– Далтон, я… – попыталась обратиться к нему я, охваченная безумной надеждой, что он сейчас одумается и спасёт меня, закончив весь этот кошмар.

Но он только скривился и с ненавистью выплюнул:

– Предателям – предательская доля! Желаю тебе поскорее сдохнуть!

И, развернувшись, зашёл обратно в дом, демонстративно громко хлопнув дверью.

Сердце полоснуло знакомой, тупой болью. От меня все отвернулись и отреклись. Миру я, скорее всего, больше никогда не увижу.

В груди кольнуло не только от тоски по сестрёнке, но и от воспоминания о Бьянке.

Моя лучшая подруга... Мы были неразлучны с самого детства, делили все секреты и клялись в вечной верности. Когда за мной пришли, она была рядом. Она плакала, кусала губы и всё пыталась обнять меня, шепча, что обязательно что-нибудь придумает.

Тогда её слова казались мне единственным спасением. Но сейчас, в тишине этой пыльной каморки, я почему-то отчётливо вспомнила её взгляд.

В нём не было того ужаса, который застыл в глазах Миры. В нём было... что-то другое. Суетливое, странное. Почему она так настойчиво увела её из комнаты, когда мы с сестрёнкой, рыдая, обнимались на прощание? Словно Бьянка не столько горевала, сколько боялась, что Мира успеет что-то сказать.

И почему сама Бьянка так быстро отвела глаза, когда я в последний раз обратилась к ней, умоляя о помощи?

Да нет, это какой-то бред!

Я тряхнула головой, отгоняя навязчивые мысли. Нет, Бьянка не могла... Подруги так не поступают. Я не сделала ей ничего плохого, наоборот, я всегда поддерживала и помогала ей!

Точно. Это просто шок и усталость заставляют меня искать врагов там, где их нет. Мне и одного Сальгадо достаточно!

С трудом села на грубом тюфяке. Огляделась.

Каморка садовника в утреннем свете выглядела жалко. Облупившиеся стены, колченогий стол в углу и горы мусора, затянутого пылью.

Попытавшись размять затекшую шею, я оперлась рукой о кучу ветоши, на которой спала. Ладонь что-то кольнуло.

Нахмурившись, я принялась разгребать серые тряпки. Среди гнилых верёвок и трухи вдруг тускло блеснул металл. Неужели деньги?

Я бережно вытянула находку и разочарованно вздохнула. Это была старая серебряная шпилька, и время с сыростью её не пощадили. Почерневшая, искорёженная, с погнутым остриём и едва различимым изгибом виноградного листа на верхушке. Видимо, её давно выбросили за ненадобностью, посчитав обычным ломом.

Я провела пальцем по щербатому краю. Настоящий мусор. И всё же… я не смогла оставить её там. Эта сломанная вещица была слишком похожа на меня саму — когда-то нужная, а теперь растоптанная и брошенная в грязь.

«Никому она больше не нужна, — с горечью подумала я. И вдруг, поддавшись внезапному порыву, спрятала шпильку в карман платья. Почему-то стало очень жалко эту вещицу и больно от мысли, что её окончательно выбросят на свалку.

Когда я это сделала, то ощутила прилив спокойствия. Выдохнула. Выпрямилась и расправила плечи.