Окна с видом на море

Мила

Я всё-таки привезла Илью в больницу, несмотря на его сопротивление. Девочек отправила домой, вызвав няню.      

 В приёмном ждать пришлось довольно долго, мы же не по «скорой», а самообращением. Я не выдержала и, влетев в кабинет, наорала на всех, пообещав засудить, если что пойдёт не так. Помогло, забегали.       

Сделали ЭКГ и положили, не принимая никаких возражений. Он, конечно, возмущался и расписку пытался написать, ссылаясь на дела неотложные. Какая расписка в таком состоянии?       

Обещала быть рядом и заняться его делами, в роли его доверенного лица. Проводила до палаты и поехала за нотариусом. Составили генеральную доверенность, и я отправилась за его вещами в гостиницу. Документы забрать в первую очередь.       

Встретилась с Севой, просила меня не беспокоить в течение недели-двух. Выслушала лекцию о психологическом воздействии на меня Ильи путём вызывания жалости. Разозлилась. Вот реально, сильно. Сказала, что в данное время с его стороны испытываю психологическое воздействие. И если он решил бороться за меня такими методами, то грош ему цена.      

 А он пожал плечами, и сообщил, что, видимо, уже проиграл.       

Заехала на работу и взяла отпуск на две недели.      

 Вернулась в больницу поговорить с врачом. Застала его практически на выходе, его рабочий день давно подошёл к концу. Сообщил он мне о состоянии средней тяжести. Спросил, кто я Илье. Посмеялся, что я лишь мать его детей. Выяснял, буду ли я принимать решения связанные с методикой лечения. Нет, конечно, нет. Какое я имею право? Попросила постоянный пропуск.       

Долго находилась в палате. Стояла капельница, а он спал. Вот VIP-палату я обеспечить ему могла и обеспечила. Его деньгами распоряжаться не хотелось, даже по доверенности. Только то, что он просил, вернее, приказал сделать.       

Надо сообщить родственникам. Я думала об этом с момента госпитализации. Только кому и как? Матери вот так сходу ляпнуть про прединфарктное состояние единственного сына… Господи, только не это. Отцу? Не знаю. С ним вовсе разговаривать не хотелось. Он как рентген, всё видит насквозь. Начнёт задавать неудобные вопросы. Я его ещё тогда побаивалась, когда мы с Ильёй вместе были, а теперь тем более. Или сообщить Ляле? Она вроде жена законная. Представила реакцию. Нет, это наваждение какое-то. У Ильи есть родные. Они должны принимать решения по его лечению, и советоваться он должен с ними. Не со мной же. Мы встретились только вчера и сегодня провели вместе полдня, даже меньше.       

А что я им скажу? Знаете, я тут от вашего сына и мужа детей имею. И он, узнав об этом, купил им дорогущую квартиру. Ну типа, не им, а себе, но на моё имя. Я ремонтом озаботиться должна, на мой вкус и цвет, и девочки мне в помощь.       

Мама дорогая, кто в этот бред поверит!      

 Но сообщать всё одно надо! Решила начать с Ляли, мне нужен телефон зама Ильи. Потому что все платежи теперь только через меня. А у Ильи телефон вообще отобрали, чтобы не было лишних раздражителей. Хотя все раздражители у него в голове, так что телефон — такая малость. Но спит же под действием снотворных, так что голову отключили тоже.       

Я попросила у него прощения за то, что сотворить собираюсь. А потом набрала номер Ляли. Мне номера все он сам дал, когда его оформляли и телефон забирали. На всякий случай дал, если совсем плохо будет.       

— Алевтина, добрый вечер. Это Эмилия тебя беспокоит.       

— Кто?       

Её голос мне трезвым не показался.       

— Эмилия! Я раньше, не знаю даже как сказать, встречалась с твоим мужем. Мы дружили.       

— А-а-а! Одна из его шлюх! И что шлюхе надо?       

— Мне нужен телефон его зама.       

— Лара, этой шлюхе нужен телефон твоего мужа, она на двоих работает.       

Дальше в трубке раздался совсем другой голос.       

— С вами говорит Лариса, жена заместителя Ильи Дмитриевича. Я передам ваш номер мужу. Что-то случилось?       

— Да. Именно поэтому я вас и беспокою. Он в больнице. По-простому, с прединфарктным состоянием, а как это звучит у медиков я произнести не смогу. В Москве.       

— Я немедленно передам мужу. Он с вами свяжется и прилетит в столицу. Нужна доверенность. Финансами Илья распоряжался только сам. А как вы понимаете, дело не ждёт.       

— Он оформил доверенность на меня.       

— Хорошо, спасибо. В каком он состоянии?       

— Средней тяжести. Врачи надеются избежать инфаркта.       

— Вы родителям сообщили? И простите Лялю, она немного не в себе.       

— Лялю я слишком хорошо знаю, чтобы прощать. До свидания!       

Затем я набрала номер отца Ильи.       

— Дмитрий Сергеевич, вас Мила беспокоит из Москвы.       

— Да, Милочка, рад тебя слышать. Ну, как там мои внучки поживают? Познакомиться бы.       

— Внучки нормально, спасибо. Илья в больнице, вы не могли бы приехать?       

— Первым же рейсом.       

— Сообщите время, я вас встречу.       

— Не надо, ты с ним?       

— Да.       

— Я как прилечу, наберу тебя. Там и встретимся. И я сына его с собой возьму. Ничего?       

— Берите. Озадачим нашу няню ещё одним ребёнком. Вам не интересно, что с Ильёй?       

— Сердце, я догадываюсь. Всё, жди.      

 Вот как всегда, он всё знает. Ай да Дмитрий Сергеевич. Даже о состоянии не спросил. Хотя о чём спрашивать: если бы всё было легко, я бы не звонила и не беспокоила. А если бы, не дай Бог, что — то сказала бы сразу.       

Всё! Я всё сделала правильно.       

Позвонила Ольге. Дома, слава Богу, всё без приключений. Пожелала дочерям спокойной ночи и передала привет от папы. Он бы точно передал.      

 Можно было бы и к ним поехать переночевать, но я не могла. Не могла оставить Илью одного. Мне казалось, что та болезнь, которая навалилась на него, называется не сердечная недостаточность, а человеческое одиночество. Я как никто знала симптомы этой болезни. Значит, и лечить его могу, просто дав понять, что я рядом. Душа к душе. Пусть ни один медик не поймёт и не признает такого лечения, но оно самое что ни на есть действенное.