Око. Том 1

22.

ГЛАВА 2

ОТГОЛОСКИ

Самолёт гудит. Ровно, убаюкивающе. Звук знакомый — как старый холодильник в кухне, где пахло луковым супом и антисептиком. У Джейка тогда была привычка считать до трёх, прежде чем коснуться дверной ручки. Сейчас — то же самое. Джейк откидывается в кресле, закрывает глаза. Считает про себя, пока голова медленно опускается к плечу. Раз, два... три.

Рад, что увидел маму. Рад, что она была рядом. Но в голове — каша. Слои впечатлений, как старые винилы, наложены друг на друга.

Он почти спит. Почти. Но не позволяет себе. Если уснёт — забудет. Всё. Всё это. Куски прошлого, как стеклянные бусины на нитке, натянутой до предела. Стоит провалиться — и нить лопнет.

Голова пульсирует от усталости. Рука — правая, в гипсе — ноет. Он носит её, как напоминание: боль фиксирует. Не даёт забыть. А вот мысли — ускользают.

Антикварная лавка. Борис. Голубые глаза и татуировка черепахи над правым виском. Вито, у которого слишком «вежливые манеры», чтобы быть безопасным. Подарок Кларка.

И Сью.

Сначала он замечал её как объект исследования. Большие, широко распахнутые глаза — всегда как будто в ожидании. Губы — выразительные, чуть пухлые. Контраст с её подругой Мэй, у которой всё было миниатюрное, чёткое, как фарфоровая статуэтка. А Сью — теплее. Живая. Но что–то в ней изменилось. В тот момент, когда она увидела кольцо.

— Джейк, это кольцо...

Голос эхом. Растянутый, глухой, как поезд в тоннеле. Глухо. Протяжно. Ломко.

В нём не было страха. Был ужас. Признание. Как будто она уже знала, что оно. И кого.

Что–то в ней не так. Что–то сквозило, когда она смотрела на кольцо на его руке. Как будто узнала. Как будто испугалась чего–то большего, чем просто форма и металл. А потом это имя — «мистер Джи». Он вспоминает, как она выговорила его почти шепотом. Джи — как буква. Как начальный знак чего–то, что лучше бы не называть.

Он трясёт головой. Нет. Нет, нет. Это выдумка. Лингвистический шум. Но мозг — не слушается. Перематывает, перебирает, пересчитывает.

Сью дрожала. По–настоящему. Не «прохладно» или «впечатлена». Настолько, что казалось — вот–вот рассыплется на части. Он видел, как её пальцы вцепились в подлокотник. Белые костяшки. Тишина.

— Ты должен это выбросить...

И вдруг всё начинает сыпаться. Мир трескается, как старая киноплёнка. Обрывки. Рёв турбин. Лоскуты памяти. Всё перемешивается, как куски рваного мяса в мясорубке сознания.

Он хочет спать. Он почти спит. Но не должен. Не может. Мозг крутит ленту дальше. Словно боится: заснёшь — и всё исчезнет. Паутина мыслей — логика, хронология, числа — ломаются. Все эти куски — всё, что он держал под контролем, в утреннем рассвете рассыпется в пыль. А пыль — самое страшное. Она повсюду. Она бесформенна. Её нельзя сосчитать.

Гетерохромные глаза — голубой и зелёный — двигаются в такт мелькающим образам. В голове — цифры. Кольцо. Сью. Вито. Лавка. Джи. Повторить три раза, медленно. Зафиксировать. Иначе всё исчезнет.

Он поворачивает голову к иллюминатору. Там ночь. Настоящая. Сырая, чернильная. Такая тьма, где даже числа не работают. Где математика не спасает. Где всё — не по правилам.

Джейк тяжело дышит. Притворяется, что дремлет. Мир становится липким и мягким. Всплывают лица, обрывки разговоров. Что–то, что Борис сказал про возвращение. Что–то, что Кларк не договорил. Пальцы Сью, сжимающие подлокотник.

«Если в данный момент я уступлю гипногогическим импульсам и перейду в фазу сна, есть высокая вероятность полной амнезии касательно текущих событий. Что ж, либо я забуду всё это... либо, в худшем случае, проснусь с манией величия и кашей из серотонина. Оба сценария пугающие.» — думает он.

Рука чешется под гипсом, и это доводит до бешенства. Он бы содрал его, будь рядом ножницы. Но так нельзя. Так грязно. Так неправильно.

Джейк — аккуратный, всегда. Чистая рубашка. Серая. Без пятен. Шнурки завязаны симметрично. Всё под контролем. Всегда под контролем.

Кроме этого.

Кольцо на пальце свербит. Он хочет его снять. Хочет — но не может. Оно не просто сидит. Оно будто приросло.

Мир трескается. И если он закроет глаза — всё рухнет.

Сью вынырнула из темноты, когда Джейк уже почти добрался до номера. Он шел, считая шаги — 23, 24, 25 — как всегда. Она схватила его за запястье. Её пальцы были ледяными, как хирургический металл. Хватка — не паническая, но целенаправленная. Глаза — растянутые зрачки, смесь ужаса и воли. Как у человека, который понял: сейчас или никогда.

Она приложила палец к губам. Тихо. Нельзя шуметь. Потом — вверх, на крышу.

Он подчинился. Не потому, что верил, а потому что порядок был нарушен. Что–то выбилось из логики. Это нельзя было игнорировать.

Сью сорвалась с места, будто что–то гналось за ней, и бросилась к парапету. Джейк следовал за ней, сердце колотилось — не от страха, от перегрузки. Тело как проводник, пульс отдаётся в висках. Он считал удары. Пытался.

Сью стояла, сгорбленная. Лицо — белое, как гипс на его руке. Он сразу заметил её движения: трёт ладони. Быстро. Повторно. Слишком ритмично. Шорох — сухой, будто по бетонному полу ползёт мусор. У Джейка от этого звука сводит челюсть. Это как жужжание неубранной пыли. Грязь в воздухе. Хаос. Он чувствует, как из–за этого звукосенсорного раздражителя усиливается тревога.

— Могу ли я уточнить, какое событие или обстоятельство вызвало такое заметное изменение в твоём поведении?

— Вот, возьми — это моя визитка. Напиши или позвони мне, обязательно...сразу же как прилетишь Нью–Йорк.

— Изначально, логичнее было бы устранить неопределённость прямо сейчас. Почему же не обсудить это немедленно, учитывая, что временные задержки могут повлиять на точность моих выводов?

Сью качает головой. Резко, как будто пытается стряхнуть с лица паука.