Око. Том 1

26.

СЕГОДНЯ — ТЫ СЧАСТЛИВЧИК!

В доме Хэтчетов утренний покой был таким же плотным и упругим, как тёплое одеяло, укрывающее спящего подростка. Тишина напоминает прощальный поцелуй ночи, в котором лишь ровное дыхание Джейка нарушает её царствование. Мальчик лежит на боку, обхватив подушку одной рукой, укрываясь от мира.

Но тишина — это не просто отсутствие звуков; она полна предвкушения, словно воробей, ждущий своего часа, чтобы рвануться ввысь. Тишина — коварная штука, особенно если тебе тринадцать лет, и в голове у тебя поселилось нечто… особенное.

— Подъём, Джекки! Подъём, подъём, подъём! — горлопанит Око, как пёс. Слишком бодрый для 6:34 утра. — Пора открыть глазки! Один, к счастью, у тебя уже есть!

Это Джорджи. Или, как он любит себя называть в особенные дни, в моменты философского озарения, всевидящее Око, имеет странную привычку появляться в самых неподходящих местах и в самые неудобные моменты. И звучит в такие моменты, не как внутренний голос, а как радиопомехи с того света, где всё пошло не по плану.

— Джорджи, я категорически настаиваю на соблюдении базового утреннего протокола, — бормочет Джейк, натягивая подушку на голову. — Будильник ещё не активирован, и вмешательство в фазу дельта–сна без обоснованной угрозы — это, если ты не знал, преступление против невинного мозга подростка.

Мальчик протестует, стараясь скрыться от неугомонного голоса, натянув подушку на голову, но вскоре понимает, что это бесполезно. Голос щебечет внутри головы, словно маленький, но настойчивый сверчок.

Джорджи был тем, кого можно было бы назвать внутренним голосом Джейка, если бы не одно «но» — он не был просто голосом. Он был чем–то большим. Нечто вроде мудреца, циника и комика, сшитого воедино, пришедшего из небытия и поселившегося в его сознании, как старый друг, который никогда не уходит. Джейк уже и не помнит, когда это началось, но теперь без Джорджи ему было как–то скучно, даже если тот и мешает.

— А как же твои утренние ритуалы, мой обсессивный друже? Не забыли напудрить носик, покапризничать перед зеркалом? Или, может быть, пройти через священный обряд семикратного умывания рук?

— В данный момент я располагаю лишь одной функциональной верхней конечностью, поскольку вторая временно иммобилизована гипсовой повязкой. Учитывая, что моя правая рука в гипсе, твои насмешки, помимо того, что аморальны, ещё и логически некорректны. Это как смеяться над одноногим за то, что он не танцует чечётку.

— Ах, вот оно! Юмор просыпается раньше тела! Это свидетельствует о его изрядной самостоятельности и независимости. Браво, профессор Хэтчет.

Джейк вздыхает, наконец–то поднимается. Движения выверенные, как шаги хирурга на льду. Он подходит к умывальнику. Открывает воду. Вода идёт с задержкой, как будто сомневается, стоит ли вообще вступать в контакт.

Он умывается — левой. Медленно. Долго. Семь кругов. Потом ещё раз. Потому что первый раз — это просто предисловие.

В зеркале — лицо подростка, который спит по расписанию, ни больше ни меньше, но думает больше, чем надо. Под глазами синеватые дуги, волосы прилизаны, но всё равно торчат. Глаза — один голубой, один зелёный. Глаз, которого нет, смеётся, где–то в глубине черепа.

Всё кажется таким обыденным, но Джейк знает, что за этой обыденностью прячутся тени. Тени тех дней, когда всё шло не так, как хотелось бы.

Далее следуют диалоги, где, как всегда, невозможно обойтись без спора. Джейк и Джорджи, подобно вечным противникам, находят наслаждение в своих полемиках. Эти интеллектуальные битвы не просто развлечение; они искусство, где оттачивается острота ума и скорость реакции, где каждый аргумент и контраргумент — это не просто слова, а целые миры — настоящий интеллектуальный трепет.

Джорджи, величайший мудрец Вселенной, или, как он предпочитает именоваться, Око, исполняет роль наставника. Он кажется непостижимо глубокомысленным, его советы — как будто из древних свитков, проникают в самую суть проблем, поднимаясь над поверхностными ответами и облекаются в смелые инсайты. Джейк знает, что каждое слово Джорджи — это не просто совет, а кусочек Вселенной, который нужно разгадать, чтобы найти своё место в этом бескрайнем космосе. И вот в этом танце идей и умозаключений они находят не только ответы, но и новое понимание мира, в который, кажется, погружены до самой глубины.

— Похоже, пришло время раздвинуть твой социальный микроскопический пузырь. Хотя бы из соображений научного интереса. Ты начинаешь срастаться с углом комнаты, как плесень.

— В настоящий момент мой социальный круг включает ровно сто человек. Согласно Facebook. Эмпирически подтверждено.

— Сто аватарок и ни одного реального глаза. Это не круг общения, Джекки. Это музей восковых фигур, коллекция поп–идолов на обложке журналов.

— Весь парадоксальный шарм заключается именно в этом, Джорджи. Этот феномен является прямым следствием моего стандартного отторжения социальных групп. Вся суть в том, чтобы не вступать в контакт с биологическими носителями лишней информации. Моё сознательное избегание социума — не фобия. Это, Джорджи, эволюция.

Умывается. Как всегда. Медленно, механически, по кругам. Левой рукой, правая всё ещё в гипсе — холодный, неработающий крюк. На зеркале ни капли, потому что он не позволяет. Порядок — это жизнь. Или хотя бы иллюзия, что она под контролем.

Сегодня — первый день после каникул.

Как магический лейкопластырь, который заживляет раны, сон сгладил шероховатости жизни и затянул память плёнкой. Плотной, липкой. Как будто кто–то ночью стирает воспоминания влажной тряпкой: мертвый Вито, Сью с глазами, полными ужаса, Библия, которую он спрятал — всё уходит в мрак. Остаются только контуры. Только шрамы, которые не болят. Пока.

Он надевает рубашку. Серую. Без пятен. Шнурки завязаны зеркально. Завтрак по плану.