Око. Том 1

27.

НОЧНЫЕ РАЗГОВОРЫ

— Ты слышал?

Голос, как заноза в ухо. Хрипловатый, липкий. Паразитный. Он пробивается сквозь вязкую толщу воспоминаний и вонзается в мозг, как ржавый штырь.

Борис Бычковски, бывший профессор, бывший человек, бывший сын приличного общества, открыл глаза.

О да. Он слышал.

Он слышал всё. До последнего полуслова, до скрипа табуретки и бульканья в горле Кларка, когда тот, как дурак, пил воду между переговорами. Потому что Борис — не наивный пижон, а ублюдок с дипломом и манией контроля. Он поставил жучок под прилавком антикварной лавки с такой же нежностью, с какой Сартр описывал экзистенцию — с глубоким личным презрением к реальности.

«Всё — отвратительно,» — подумал он тогда, приклеивая микрофон к изнанке ящика. — «Но особенно — человеческие уши. А потому я и слушаю».

Теперь он слушал Кларка.

Он слушал его, как дирижёр слушает дрожащую скрипку перед тем, как разбить её о сцену.

Борис знает всё: когда, где, с кем. На каком языке — по–немецки, по–французски, через VPN, через какого–нибудь карлика из Праги — неважно. Он сидел в своей квартире, в старом бархатном халате, с бокалом вина и блокнотом в клеточку, и слушал, как рушатся чужие жизни. Словно бы наблюдал за тем, как здание корчится в огне.

Он поставил жучки повсюду — в лавке, в квартире, в туалете, если быть откровенным. Один — прямо под вазой XIX века, на которую Кларк смотрел каждый день. Ещё один — за портретом какого–то прусского урода, на которого тот смотрел с подобострастием. Ещё один — в его ноутбуке. Электронная почта, звонки, даже мессенджеры с ублюдочными стикерами — всё лежало у него, как на ладони. Он знал про все билеты, пересадки, левые паспорта, банковские переводы.

— Кларк, милый, — шептал он, слушая как Кларк на чистом немецком договаривается по телефону о снятии склада в Берлине. Слышал, как антиквариат, расфасованный и замаскированный, готовится к отправке резкими рейсами в разные уголки Европы. — Ты строишь замок из кубиков, пока я заливаю фундамент кислотой.

Кларк, всегда осторожный, заказывает билеты в Лондон, скрывая свои следы в запутанной сети перелётов и маршрутов. Но Борис, хитро улыбаясь, знает все тайные ходы и выходы этой сложной цепочки, которая запутала бы любого, кроме него.

Слушая голос на том конце провода, он представляет себе, как те идиоты из его «конторы» суетятся, мечутся, ищут товар, который испарился. Как один из тех пресловутых Джокеров, который выносит деньги из банка и посылает всех вонючих соучастников на тот свет. Только Борис не носит маску — он и есть маска. Зеленая маска.

«Вот он — товар. Вот он — спрятан, как сон во сне. А вот его уже нет. Тю–тю, фрау Штайн. Улетел, как блоха с пуделя.»

Без Бориса они никогда бы не смогли его вернуть. Он был их единственным шансом, их последней надеждой в этом хаосе.

Каждое слово, выловленное из эфира, было для него как жемчужина, как слеза с глаз умирающего ангела. Он нанизывает их на нитку своей великой игры.

Паутина тянется от Берлина до Лондона, от Лиссабона до Таллинна. Она дышит. Она живая. И Борис не просто паук — он бог, курящий трубку над макетом из живых людей, глядящий, как они ползут по нитям, не зная, что это уже не нити, а петли.

В этом сложном лабиринте, подобном фантасмагорическим чертогам, всё начинается с Лондона. Где же ещё, если не в его мрачной утробе?

Здесь, среди закоулков Уайтчепела, Кларк арендовывает склад. Временное хранилище. Это место, окутанное дымкой прелой кожи, пыли и старого дерева принимает первую кровь. Здесь весь антиквариат из его лавки — статуэтки, книги в коже, фрагменты колонн, хрупкие часовые механизмы и иконы, глядящие прямо в душу, — раскладываются, как тела на вскрытии. Холодно. Методично. Без сочувствия.

Здесь они классифицируются, каталогизируются, получают сертификаты подлинности. Здесь, в целях безопасности, им придают новые легенды — как лжецы, сочиняющие родословные. Здесь вещи начинают врать — и этот обман был прописан чернилами в красивых, отлаженных документах, чтобы ввести в заблуждение тех, кто мог бы заинтересоваться.

Дальше — Милан. Пыльный, плотоядный, вечно улыбающийся Милан. Здесь находится маленький частный склад, принадлежащий тайному партнёру Кларка — ключевому узлу в цепочке.

Антиквариат проходит через руки человека, которого Борис знал под именем Ренцо, а в мыслях называет «Рак» — потому что всё, к чему он прикасается, начинало вонять разложением. Там груз рассыпается на крошечные, почти неуловимые следы. Каждая вещь получает свою биографию, своё алиби, свой паспорт. Все они фальшивы — но так тщательно продуманны, что могут пройти проверку в Ватикане.

А потом — Гамбург. Индустриальный зверь. Портовый город, где на каждом углу пахнет солью, металлом и кровью. Там всё смешивается — легальное с нелегальным, золото с дерьмом, искусство с насилием. Именно в Гамбурге антиквариат исчезает как идея — растворяется в тени других грузов: оружия, наркотиков, живого товара. Он теряет форму. Он становится дымом.

И снова поезд. Поезд в Вену. Мрак за окнами. Чужие голоса на перроне. Венские дома, как старые вдовы, хранящие свои тайны за плотными шторами. Там, в одном из поместий, принадлежащих третьему партнеру Кларка, как в гнилой театральной декорации, проходят торги. Приватные. Закрытые. Те, где люди не спрашивают: «А откуда вы это взяли?», потому что ответ может испортить вкус вина.

Здесь антиквариат делится на части и отправляется по разным направлениям, чтобы запутать следы. В этом месте готовят вторую партию документов, которые должны скрыть истинное происхождение предметов, придавая им видимость легальности.

Часть предметов направляется в Брюссель — просто перевалочный пункт, но с особой любовью спрятанный. Подвал. Сырая кладка, окна заколочены. Сквозняк, который пахнет мышами и зловещими предчувствиями. Здесь вещи отдыхают. Здесь вещи забывают, кем они были.