Око. Том 1

31-2.

_____________________________________________________________________________________________________

Он моргает. Сканирование завершено. Он решает рискнуть. Статистика — штука упрямая, но даже она знает: иногда нужна аномалия, чтобы построить новую формулу. Он делает вдох, не глубокий — ровно на четыре секунды. Так велит пункт S20: дыхание как стабилизатор импульса. Он кивает — коротко, но достаточно для подтверждения.

Аннет наклоняет голову чуть ближе. Не давит, просто ждёт. Как будто он — музыкальная шкатулка, и она лишь слегка повернула ключ.

— Я придерживаюсь принципа троичности. Правило трёх. Согласно моей внутренней когнитивной модели, все действия, претендующие на валидность, должны быть выполнены не менее трёх раз. Первая итерация — пробная, возможны флуктуации. Вторая — проверка на случайность. Только третья придаёт действию устойчивый смысловой вектор. Именно поэтому я трёхкратно перепроверяю замки, провожу санитарную дезинфекцию и — что наиболее важно — прогоняю речевые конструкции через внутреннюю лингвистическую компиляцию. Одно сказанное слово — шум. Трижды сказанное — система.

Он избегает её взгляда, но замечает, как у неё чуть расширились зрачки. Заинтересованность. Не брезгливость, не жалость. Любопытство. Это важно.

— Кроме того, — продолжает он, чуть быстрее, будто ныряя глубже в зону турбулентности, — я ежедневно осуществляю мониторинг асимметрии шаговой активности. Речь идёт о количественном соотношении шагов, совершённых правой и левой ногой соответственно. Идеальной считается модель 1:1. Однако допустима флуктуация до четырёх единиц. Превышение этого предела ведёт к накоплению соматического дискомфорта, что, в свою очередь, может вызвать каскад нарушений в вегетативной регуляции и общем когнитивном фоне. Да, я предпочитаю жить в системе, а не в хаотичном балете нейромышечных компромиссов.

Аннет прикрывает рот ладонью, не чтобы спрятать смех — скорее, чтобы не дать ему выплеснуться слишком резко. В её глазах появляется тот странный, искрящийся свет, который иногда возникает, когда человек смотрит на что–то неожиданное — как котёнка, который неожиданно заговорил голосом профессора.

— Серьёзно? Прямо считаешь? — спрашивает она, и её голос звучит искренне. Без подкола. Почти восхищённо.

Он замолкает. Достаточно. Не то чтобы ему было стыдно — просто дальше начинается зона риска. А правила, даже самые личные, нельзя раздавать, как конфеты. Их нужно защищать. Или хотя бы объяснять только тем, кто не отвернётся.

Аннет смотрит на него — долго. Потом слегка хмыкает.

— Ладно, мистер Симметрия, если ты настолько системный, тогда объясни мне, как вообще выживаешь в мире, где всё вокруг не делится ни на что, а просто... рушится?

Джейк пожимает плечами. На этот вопрос у него нет точной формулы. Только ощущение, что иногда единственная система, которую ты можешь контролировать, — это ты сам.

— Подскажи–ка. Какой у тебя там... не знаю... протокол на случай, если рядом с тобой стоит девчонка и смотрит?

— Такой есть. Но он в разработке, — Джейк поднимает глаза. В его взгляде — смесь ужаса и искренности, так близко к краю, что Аннет почти чувствует, как дрожит его внутренний мир. — Да. F12. Список официальных друзей. — Он глотает. — Для включения в него требуется пройти базовую интеллектуальную валидацию или… – он пытается говорить проще, – IQ не ниже 115, желательно с подтверждением из двух независимых источников, тест на чувство юмора. осведомлённость о трёх ключевых квантовых парадоксах, включая, но не ограничиваясь, когерентной сверхпозицией и нелокальностью. Наличие положительного отношения к представителям семейства Felidae (кошачьих) приветствуется как необязательная, но биологически значимая метрика эмпатической адаптивности.

— Прекрасно, — говорит Аннет, отталкиваясь от стены и подходя ближе. — Тогда у меня для тебя две новости. Во–первых, я люблю котов. Особенно тех, которые делают вид, что их вообще не волнует, сдох ты или просто опоздал на автобус. А во–вторых...

Она делает шаг, и теперь их разделяет не больше метра.

— ...я знаю, кто такой кот Шрёдингера. И я однажды защищала его на школьных дебатах. С аргументами.

Джейк сглатывает. Список официальных друзей внутри его головы перещёлкивает, как сейф, и где–то в конце, после Ричарда Фейнмана, Гипотетической Кошки и вымышленной моделью идеального ассистента, появляется имя: Аннет Грейвс.

— Ты... соответствуешь, — произносит он, и на его лице, возможно впервые за весь день, появляется нечто похожее на полуулыбку.

И в этот момент над их головами воет приближающийся поезд. Словно финальная точка в этой сцене — тяжелая, живая, наполненная электричеством.

Аннет наклоняется к нему, шепчет:

— Значит, у тебя и правда целая система. Знаешь, Джейк… мне это нравится. Это... красиво. По–своему.

Потом кивает на поезд, который вот–вот войдёт в тоннель.

— Ну чё, протокол 25: «Войти в вагон с минимальным контактом с безумным городом»?

Плитки под ногами, грязные и потрескавшиеся, тянутся вдоль платформы. Джейк, как бы для успокоения, вновь и вновь начинает считать их. Один, два, три… его собственный ритм смазывается, когда поезд с грохотом остановился перед ними.

Аннет, как всегда, шагает в вагон первой. Без промедления, без колебаний. Её уверенность в себе кажется осязаемой, почти насмешливой, а движения плавные и грациозные, как у тех, кто всегда знает, куда идёт и что делает.

— Только не забудь обработать поручень. Вдруг там кто–то кашлял в прошлом веке.

Джейк входит следом. И впервые — без паники. Потому что этот хаос теперь структурирован. Она в нём — переменная, которую он не хочет упорядочивать. Её достаточно просто... наблюдать.

Он пробирается вдоль сидений, пытаясь найти хоть одно место, которое не выглядит как рассадник болезней. Но всё вокруг вызывает у него отвращение — люди, их запахи, приглушённые разговоры, дребезжание металла и громкие шаги.