Оковы престола: Пленница и монстр

Глава 4 - Тихий огонь

Шорох пришёл раньше ветра. Сначала — лёгкая дрожь под мхом, потом — еле слышное шептание, словно мокрая ладонь провела по корням. Лес, только что задышавший в унисон, опять стал чужим.

— Уходим, — сказал Раварн тихо, уже поднимая Элиору на руки.

— Что это было? — прошептала она, прижимаясь, чтобы не цеплять платьем ветви.

— Лучше никогда не знать, — отрезал он. — Тем более сейчас.

Он двинулся вперёд так мягко, словно сам был частью тени. Лес отвечал ему уступчивостью: ветви будто сами раздвигались, корни принимали ступню, трава гасила звук. Внизу, где они оставили кровь, но Раварн не оборачивался.

Когда шорохи остались далеко позади, воздух стал суше. Пахло лещиной и прошлогодними листьями. Они поднялись на сухой гребень, где корни дуба торчали, как рёбра дракона, и нашли круглый прогал — стенки из кустов, потолок из ветвей, узкий вход, в который едва пролезала ночь.

— Здесь, — сказал он.

Опустив её, отплясал взглядом по краям, отметил следы зверя, ветровую розу, тихий отлогий спуск. Потом ушёл — коротко и бесшумно, как исчезают мысли, на которые не хватило времени.

Элиора присела, прислонившись спиной к тёплой коре. Вокруг пахло древесной пылью, сыроватой корой и неожиданно — сухими травами: кто-то когда-то сушил здесь веники, и запах завис в листовой крыше. Она впервые за много часов позволила себе развести пальцы, вытянуть шею, вдохнуть до конца.

Раварн вернулся быстро. На руке — туша лесной птицы, на плече — связка тонких ветвей. Ни капли крови на траве; весь след — в его ладонях.

— Будет огонь? — спросила она.

— Будет маленький, — кивнул он. — Не выше травы. Дым уйдёт в кроны.

Он ловко нарезал ветки, сложил крохотный шалашик, выстелил его трухой, поджёг кремнём. Огонёк облизнул воздух — осторожно, как зверёк, которому дали имя. На сухом пруте птичья кожа быстро натянулась, пошла пузырями. Сало зашипело. Запах жареного мяса вязко повис над прогалом, и живот у Элиоры негромко отозвался — не приличествующим принцессе звуком.

— Воды? — он протянул ей флягу.

— Спасибо, — она отпила. Холодок родника держался в металле, и горло впервые за ночь не резало. — Ты всегда готов к… лесу?

— Я помню его, — сказал он. — Он меня тоже.

Они ели молча. Мясо было жёстким, с дымком, с маленькими острыми косточками. Зубам — работа, не распущенность. Элиора смутилась своей неуклюжести — пришлось оставить столовую утончённость и просто грызть, как если бы пришлось выгрызать сытость прямо из сырой древесной коры.

И тем не менее…

— Ничего вкуснее… — она остановилась, проглотила, вытерла заусенец жира с губ кончиком пальцев. — Ничего вкуснее еды под свободным небом я не пробовала.

— Свободное небо, — повторил он. — Хорошее слово.

Он коснулся плеча — там, где утром был болт. Кровь уже не сочилась, только густая полоска застыла жгутом, тускло проблескивая золотиной. Кожа в этом месте выглядела плотнее — как кора, которую недавно обожгли и она затянулась гладью.

— Заживёт, — сказал он спокойно, уловив её взгляд. — Не в первый раз.

— Это я вижу, — ответила она. — Но видеть и… понимать — вещи разные.

Он хмыкнул. Огонь шевельнул язычками, ночь подсела ближе, чтобы греться. Листья над ними трепетнули, и горький дух дуба стал сладким.

— Раварн, — сказала Элиора, когда мясо кончилось, а огонь превратился в горячую кучку углей. — За что ты ненавидишь моего отца на самом деле?

— Я уже отвечал, — он перевёл взгляд мимо неё. — За то, что он сделал со мной.

— Это слова, — мягко возразила она. — Я — не его советник и не страж. И не суд. Но я — та, кто хочет знать правду. Я не лягу спать, пока ты не расскажешь.

Он долго молчал. Потом коротко кивнул. Подвинул к углям маленькую веточку, чтобы огонь не умер совсем, и сел ниже — как садятся люди, которым предстоит пройти через свои собственные воспоминания.

– Когда-то я был обычным. Это смешно звучит из этих уст, но это правда. У меня были руки — не такие, как сейчас, — и работа, от которой пахло потом, хлебом и металлом. Я помогал кузнецу и мечтал о службе. Хотел честного щита, ровного строя, команд, от которых выпрямляется спина. Я был уверен, что, если делать правильно, мир ответит правильно.

Потом началась череда мелких случайностей, которые в сумме обернулись приговором. У кузнеца пропала часть железа — вечером мы оприходовали связку прутьев, а утром одного не досчитались. Староста не любил моего поколения, говорил, что в нас слишком много дерзости. В тот же день у трактирщика исчез кошель. Меня видели рядом; «рядом» оказалось достаточно.

Я не сопротивлялся — глупость. Думал, разберутся. Но слова людей, которым удобнее пустить всё на самотёк, чем думать, складываются быстрее. Меня «передали». Кому — не сказали. Я очнулся внизу, там, где воздух пахнет известью, гнилой водой и человеческой усталостью. Там, где стены умеют считать шаги.

Темницы тянулись, как кишки, катакомбы лезли в землю. Люди там были — и не совсем. Кто-то стонал, кто-то молился, кто-то просто смотрел в потолок так, будто там вот-вот появится небо. Иногда приходили люди в плащах. Их плащи были серые, без гербов. Но когда ты много смотришь на ткань, запоминаешь её изнанку. У некоторых из-под серого, если они наклонялись, выглядывал тёмно-синий кант. И на пряжках ремней — крошечный штамп, замазанный копотью. Я умею смотреть. Это были люди из королевского замка.

Они брали по одному. Никто не возвращался. Голоса уходили по коридорам и там гасли. Когда пришли за мной, я хотел бежать. Это было смешно. Цепи умеют быстро перечёркивать желания.

Меня привели в зал, где запах трав душил сильнее, чем страх. На столах стояли склянки, в которых ночь держали днём. Они спорили — не обо мне, о дозировках. Об «объекте». Я стал объектом раньше, чем открыл рот. Один из них сказал: «Если пройдёт — получим образец прочнее. Если нет — спишем на отходы». Это я запомнил дословно. Иногда память — как гвоздь.