Оковы престола: Пленница и монстр

Глава 8 - Дом, который построил лес

Лес жил торопливо, как будто боялся остановиться и заметить чужаков под своими ветвями. Утро проглатывало ночь одним глотком, полдень, не задерживаясь, сползал к вечерней дымке, и каждый новый день казался короче предыдущего. В этом ускоренном течении времени Элиора двигалась размеренно, будто сама была тонко заведённым маятником: встать раньше солнца, разжечь огонь, принести воды, перебрать травы — те, что сняты с росой, пахнут сильнее, а значит, помогут лучше. Она знала, где искать нужный корень с терпкой мякотью, где прячется прибрежный хвощ, как снять серебристую кору с молодой берёзы, чтобы сделать из неё скорую чашку. Пальцы её были быстрыми, но осторожными; на ладони ложились листки, стебли, дробились семена; ступка пела глухо и ровно, и мази густели, обретая правильную землисто-травяную тяжесть.

Раварн смотрел, не двигаясь, и думал, что ему странно повезло. Он, тот, кому полагалось пугать и разрушать, лежал в лесном запахе дыма и мяты, а над ним склонилась принцесса. Принцессы, если верить миру, бывают из шелка и запаха розы. Их растят бережно и тщательно: нести тяжести — не женское, колоть дрова — чужое, обжечься паром — недопустимо, под дождём промокнуть — грех. Изнеженность — не упрёк, просто так принято. Потому что, если ты рождён среди колонн и зеркал, тебя с ранних лет учат беречь красоту. Таков порядок.

Элиора была нежной. Это увидел бы любой: кожа — как молоко с каплей мёда, взгляд — ясный, в котором отражаются зелёные кроны, волосы, пахнущие лугом. Но рядом с нежностью в ней росло другое — терпение. Терпение, которого хватало на то, чтобы не жаловаться, когда дым щипал глаза; не морщиться, когда лопнула пузырящаяся смола и брызнула на запястье; не ругаться, когда ветвь пришлось тянуть, упираясь плечом, потому что иначе не достать редкое растение, нужное для мази.

День пролетел, как перо, брошенное в воду. К вечеру её руки дрожали не от слабости — от притупившейся боли, которая превратилась в привычный фон. На подушечках пальцев набухли едва заметные плотные островки — будущие мозоли. В локтевом сгибе тонко и ровно стянулся белёсый след свежей царапины: день назад там была кожа чистая, как персик. Щёки, ещё утром нежно-розовые, к закату поцеловал ветер: на них легла едва заметная пыльца загара, и эта пыльца обнажила в Элиоре не хрупкость — выносливость.

Второй день был ещё быстрее: огонь слушался её увереннее, вода из фляги звучала у края губ шумнее, травы подчинялись рукам охотнее. Запахи густели, обнимали лагерь: смола, чабрец, прелая листва, слабый кисловатый дух перебродившей ягоды. Элиора поранилась об острый стебель тростника — едва влажная красная ниточка убежала к запястью. Она не остановилась: пальцем прижала ранку, завязала узкую полоску ткани, которую выдрала из подола, и пошла к ручью мыть каменную ступку или те обломки камней, которые её заменяли.

Раварн видел всё — и в этом «всё» особенно мучило то, как менялась её кожа. Утром она была фарфоровой; к вечеру на ней проступили крошечные красные островки, тонкие потёртости, мельчайшие, почти не видимые глазу полоски, оставленные ветками. Красота от этого не исчезала — наоборот, становилась глубже, потому что теперь она была редкая, стоящая усилий. Красота, ради которой изначально не предполагался труд, теперь отдавала себя труду без остатка. И он, монстр, лежал и смотрел — и думал, что мир устроен неправильно.

Она не жаловалась ни разу. Не искала его взгляда в надежде на утешение. И всё же вечером, когда она наклонялась к нему, чтобы сменить повязку, он заметил, как её тень чуть дрожит на земле, и понял: не от холода, от усталости.

«Завтра я остановлю это», — сказал он себе, отвернувшись к стволу дерева. Не потому, что великодушен; просто легче — гораздо легче — если жертвовать есть чем. Ему, с его грубой шкурой и рваными рубцами, терять, казалось, нечего. Красоты — уж точно. Её неземное — не тронь, не пачкай, не подвергай, — должно остаться нетронутым. Он закрыл глаза, приказал себе заснуть, даже когда сердце выбивало другой порядок — бодрствуй, смотри, запоминай.

Сон пришёл, как тень: быстро.

Солнце ударило в лицо с хищной радостью. Элиора распахнула глаза и тут же зажмурилась, потому что свет, просочившись в щели между листьями, заплясал острыми лезвиями. Тело лежало в неудобной позе — шея нытьём отзывалась на попытку повернуть голову, плечо занемело и на минуту стало чужим, будто принадлежало не ей.

Она села рывком, привычно отбрасывая с лица пряди, и задержала дыхание — глубоко, до боли. Надо встать. Надо проверить травы. Надо успеть сорвать ягоды до того, как солнце их «сварит». Надо вскипятить воду. Надо… Она протянула руку к фляге — пусто.

Пусто — и рядом тоже пусто. Там, где должен был лежать Раварн, густел просто лесной воздух.

— Раварн? — голос вышел сперва шёпотом, потом сиплым звуком, который самолично испугал её тишину. — Раварн!

Лес ответил привычным: трелью невидимой птицы, влажной тенью, отдалённым, почти морским шорохом ветра в верхних кронах. Сердце дрогнуло и пошло куда-то вверх, к горлу, застряло там. Она вскочила. Ноги, ещё не успевшие найти равновесие после короткого сна, вынесли её в чащу прежде, чем разум успел дать команду.

Лес в этот час становился одинаковым. Деревья — равные, как солдаты, мох — сплошной ковёр без дорожек, кусты — зеркала друг друга. Впереди, чуть правее, показалась кучка тёмных стволов — показалось, что она там видела его силуэт. Она нырнула — там никого. Слева — треск, обернулась — её собственный шаг разломил сухую ветку. Дыхание стало рваным, в висках забарабанило, мир плыл, будто вода вошла в голову. Каждое «Раварн!» звучало громче предыдущего, и каждое разбивалось о стену зелени.

Тогда ноги, решив без неё, прыгнули туда, где плотнее кусты. Листья ударили по лицу, мелкие ветки полоснули по щеке, и вдруг земля ушла из-под ног — Элиора рухнула в мягкую, тёплую глубину.

Тёплое было не просто тёплым — оно принимало в себя, как одеяло, и в это мгновение, удивительное по ясности, страх отпустил. Всё, что вязало и дергало изнутри, распустилось, и ей захотелось закрыть глаза — всего на одно дыхание, на один долгий вздох. Ладонь сама собой протянулась вперёд, наткнулась на густой мех — он был тёплым, сухим и чуть пах медом и дымом. Большой пальцем она провела вдоль волокон, и их гладкость оказалось странно утешительной. Ещё движение — и под ладонью, под мехом, — крепкая грудь. Она инстинктивно сжала пальцы. Грудь ответила тяжёлым, медленным вдохом.