Оковы престола: Пленница и монстр

Глава 10 - Ореховая ночь

Раварн стоял в дверях, заслоняя собой сумеречный проём, и казался выше, чем обычно, словно лес подрос под ним. В домик вместе с его тяжёлой тенью ворвался прохладный запах мокрой хвои и тлеющих углей. Элиора подняла взгляд — прежний, без слов, как в прошлую секунду их прошлой главы, — и застыла. В этом молчании было что-то от шелеста крыльев: ни доверия, ни недоверия, только дрожание воздуха между ними.

Он неловко качнулся, будто смущался, и перешагнул через порог. За спиной у него тащился странный караван: на плече — связка простых чёрных котелков, в руке — грубый вертел с крючьями, а за верёвку он тянул тушу лесного баранца, зверя с мягкой, сизой шерстью и спиральными рогами, раздвоившимися на концах, как оленьи ветви. Ещё он пихал коленом невысокую бочку, на боках которой были выжжены ореховые листочки.

— Ты… — начала она и, вдруг видя всё это хозяйство в целом, сдалась улыбке. — Ты разграбил чей-то погреб?

— Свой, — проворчал он довольным басом и, будто оправдываясь, кивнул на бочонок. — Ореховое пиво. Я сам варил, ещё до… — Он мотнул головой, отгоняя ненужные воспоминания, и стал осторожно ставить котелки на пол. Металл глухо стукался о доски, дом откликался низким тоном, как полый ствол. — Называется «орешник». Пахнет жареными скорлупками и медом, но крепче, чем кажется.

Элиора подошла ближе. От зверя тянуло лесной сыростью и травяной горечью. От Раварна — привычной теперь теплотой, дымом и чем-то тёмно-сладким, похожим на молотый орех. Она ловила эти запахи, как ловят искры. Её пальцы коснулись бочонка.

— «Орешник», — повторила она, смакуя слово. — И котелки. И вертел. И... — Она посмотрела на тушу. — Он красивый. Даже немного жаль.

— Поэтому мы его приготовим с уважением, — сказал Раварн. Мышцы под шрамами на плечах сжались, когда он без труда поднял баранца и повесил на крюк. — Чтобы лес понял: мы его слушаем. И благодарим.

Они обменялись ещё одной улыбкой — тёплой, неосторожной, как глоток из бочки не глядя — и в комнате стало светлее, хотя огонь в очаге едва теплился.

День, сжавшийся было от тревог, расправился широкими крыльями запахов. Шкура слетала с баранца мягко, как срываемая кора с молодой ветви. Раварн работал молча и уверенно, двигаясь, как человек, который делал это сотни раз. Элиора разжигала огонь, приносила воду, перебирала травы: дикий чеснок, листья масличника, материнку, смолистую звездницу. Она расставляла котелки, аккуратно, как посуду в чужом доме.

— Мы шумим, — сказала она после паузы, когда вертел загудел низко, принимая вес мяса. — Нас… услышат?

— Кто? — Раварн усмехнулся и кивнул куда-то в стену, за которой начинался лес. — До сюда они не доберутся. Я видел, как королевское войско свернуло к северным просекам. Им бы не выбраться с трясин, не то что сюда забрести.

Он произнёс это без злобы, как констатацию погоды. Элиора кивнула и расслабилась. Шумел огонь, потрескивало дерево, котелки звенели, когда она касалась их деревянной ложкой. Под потолком шевельнулась притаившаяся птица.

Они возились, как давно знакомые. Он солил мясо крупной солью, втирал смесь из толчёных орехов и трав. Она колдовала над соусом: в первом котелке на ореховом пиве медленно кипела зелёная масса с ягодами тёмной ежевики и крошёной луковицей; во втором томились корни лесного пастернака, в третьем — молоко, которое густело от жареной скорлупы и ложки мёда. С каждым новым запахом стены домика словно раскрывались; казалось, он дышит вместе с ними.

— Дай попробовать, — попросил Раварн, наклоняясь. Он вдохнул — глаза его смягчились. — Это… ты смешала лес и пламя. Такое еда любит.

— А пламя любит, когда над ним смеются, — ответила она и, вдруг запнувшись на собственной храбрости, усмехнулась первой. — Надо смеяться громко.

Они смеялись. Стучали крышками вместо тарелок, спорили, чей шум сильнее поднимает аппетит у звёзд, и пили «орешник» из обрубков кружек, которые монстр вырезал на скорую руку. Напиток пах жареной скорлупой и мёдом, а на языке ощущался лёгкой горечью косточки. Он приходил мягко и коварно: сначала просто приятно, потом вдруг всё вокруг становилось светлее, звуки — ближе, движения — смелее.

Когда мясо зарумянилось, когда соус стал густым и блестящим, они вынесли всё наружу — прямо на пни и на камень у порога. Солнце клонилось к западу и оставалось в небе, как янтарная крошка в смоле. Они отламывали куски, макали в соус, облизывались, не боясь выглядеть несправедливо счастливыми. Душистый жир стекал по пальцам, а ореховая горчинка «орешника» подчёркивала сладость мяса так, что казалось — ешь не баранца, а песню.

— Ещё, — требовал Раварн, и его голос звучал низким колоколом. — Ещё кусок. Нельзя отпускать удачу голодной.

— Нельзя, — соглашалась Элиора. Она кормила его с ладони — не смело, но будто так и было задумано с самого начала. Он кивал благодарно, и в этом кивке было что-то древнее, нутряное.

Когда бочонок ополовинился и огонь стал мягче, у них появились танцы. Танцевали там, где только что висел вертел, между двумя дубами, натянув между ними шнурок, чтобы сушить травы. Раварн притопывал, выставляя вперёд босую ступню, и хохотал, когда у него получалось слишком резко. Элиора вертелась, играя подолом, хлопала в ладоши и сбивалась в смешные шаги. Пламя отвечало им короткими всплесками, словно дирижёр отмечал удачные па.

Под вечер они снова ели, уже медленнее. Сидели на широком пороге, глядя, как небо наполняется звёздами. Когда все звуки леса выровнялись до тихой, удовлетворённой поступи, небо встало над ними сразу — без перехода. В нём было слишком много звёзд. Между ними проступали фиолетовые реки туманностей, медные острова свечения, тонкие серебряные тропы, по которым, казалось, можно пройти.

— Они нас слышат, — сказала Элиора тихо. — Когда мы смеёмся. И когда молчим.

— И когда едим, — добавил Раварн серьёзно, и она рассмеялась.

Смех понемногу стал разговорами.

— Я пойду в замок, — сказала Элиора, когда пауза затянулась, и слова, словно зрелые шишки, сами упали. Она не поднимала глаз от звёзд, как будто говорила небесам. — Сама.