Оковы престола: Пленница и монстр

Глава 11 - Накидка для тени

Раварн явился из чащи, будто кусок самой тени оторвался от стволов и шагнул вперёд. На его локте болталась накидка с капюшоном — рваная, грубо заштопанная у подола, пахнущая дымом и солодом. Он протянул её принцессе так неохотно, будто отдавал часть собственной шкуры.

Она приняла накидку, расправила ткань. Пальцы задержались на косых швах, на пятнах сажи, на протёртом месте у горла. Взгляд смягчился; жалость к чьей-то чужой бедности вдруг уколола сильнее, чем вчерашняя царапина на запястье.

— От такой жалкой утраты… — хрипловато бросил монстр, слишком быстро прочитав её молчание. — Даже самый бедный не обеднеет.

Принцесса не возразила. Печаль не спала с её лица, словно тусклый свет остался под кожей и не решился выйти наружу.

— Я оставил несколько монет, — сообщил Раварн, будто откупался от собственного раздражения. — Там, где снял её с крючка.

Она кивнула и откинула капюшон на плечи, прислушиваясь к дню. Время стояло в самом разгаре — потные крики на дороге, глухие удары ступ, лязг колёс, детский смех; над полями дрожал воздух, как прозрачная струна. До замка было недалеко: каменный хребет на холме лежал неподвижно, с дремлющими башнями и тяжёлой тенью.

— Нехороший час для твоего плана, — пробормотал Раварн. Плечи сдвинулись. — Слишком много глаз, слишком много стали.

— Именно поэтому, — тихо ответила она. — Когда все спешат и толкаются, легче стать никем. Ночью любая тень считается. А днём тени столько, что на неё никто не смотрит.

— Глупость.

— Не глупость, — в голосе не было укора, только спокойная убеждённость. — Ты видишь опасность — и видишь верно. Я вижу щели в ней.

Она накинула капюшон, пряча волосы. Плотно стянула накидку у горла, спрятала ладони в рукава, проверила кошелёк, что всегда носила с собой из упрямства: неизвестно, когда удастся выйти в люди и на что потянет сердце. Её взгляд скользнул к замку — туда, где она знала каждый выступ, каждый поворот.

— Жди здесь, — сказала принцесса. — Если всё пойдёт плохо, ты услышишь.

— Что я услышу?

Она улыбнулась уголком губ, не весело.

— Меня.

И ушла, растворяясь в полуденном трепете, будто её и вправду приняла в себя толпа. Раварн остался у кромки деревьев, стиснув челюсть и следя за её фигурой, пока она не превратилась в зерно пыли на дороге.

Тень дуба лежала густо, как пролитая смола. Раварн ходил в ней короткими отмеренными шагами, не замечая, как мягко пружинит земля под босыми ступнями. Клыки едва не касались губ, дыхание он сдерживал из упрямства — будто сам себе доказывал, что умеет быть камнем.

Он не знал, что думать. Слова, как острые камешки, катались в черепе: не вернётся; поймают; выведут под руки, а дальше даже воображение отступало. Он поймал себя на внезапном, почти смешном желании — ухватиться за ближайший ствол и вырвать дерево с корнем, просто чтобы дать телу выплеснуть злобу и сбросить разросшуюся в плечах силу. Пусть и на такое ни за что не хватит сил.

В этот миг он остановился, заставил себя выдохнуть.

— Я слишком давно не трогал женщину, — сказал он себе вслух, испытывая вкус этих слов, как чужих. И услышал, каким беззащитным показался собственный голос.

Очарование принцессы, лёгкое, как запах молодой травы после дождя, действительно затуманило ему глаза. Непривычное тепло, её ровное дыхание рядом по ночам, её касания — всё это сдвинуло повороты в его голове. Он ощутил раздражение и, почти тут же, стыд за раздражение. Глупо. Бессмысленно.

Мысль, совсем тёмная, скользнула, как змея: не она ли это сделала специально? Раварн остановил себя на полуслове. Нелепость. Если бы хотела, ушла бы давным-давно. Могла крикнуть стражу, могла попытаться бежать, когда он спал; и если бы не сделала — страх в ней выдавал бы себя всякий раз, как он шагал ближе. Она не боялась. Она смотрела на него прямо и всё это время вела себя так, будто совершенно не страшится смерти. Во всяком случае, от его лап.

Он уселся у корней, подобрал под себя ноги. Поднял голову на замок: неподвижная громада с нервными чёрными окнами. Замок лежал на холме, как зверь, положивший морду на лапы, и всё равно в этой неподвижности чувствовалось тяжёлое дыхание. Чуть ниже тощими полосами тянулись огороды, проседали крыши хибар; дальше шевелилась деревня, в которую стекались дороги, лошадиные следы, запах суеты.

Он думал о её жизни там, где стены были холодными и высокими. О коридорах, в которых шаги отражались слишком громко. О людях, что привыкли жить в безжизненной стойкости неподвижных стен.

Там принцессу Элиору бережно держали как украшение: любимое, но заключённое в витрину. Сейчас она рисковала, что всё это вернётся, что впредь, если поймают, её могут вовсе не выпустить из королевских покоев даже в сад.

Он отогнал лишние мысли, но не смог отринуть волнения; оно не уходило, только меняло форму. Глаза продолжали следить за дорогой, а тело замирало и под кожей бежала волна дрожи; время перестало идти, превратилось в гулкий колодец. Он слушал. Если будет плохо — он услышит. И придёт, и тогда будет уже всё равно, сколько стали внизу и на стенах.

Она шла, как идут те, кто не хочет, чтобы их узнавали: неприметной походкой, чуть сутуля плечи, уронив взгляд. Капюшон опускался ниже нужного, пряча линию скул; волосы исчезли совсем. Ткань накидки казалась чужой коже, но принцесса приучила себя к этому ощущению — как приучают тело к холодной воде.

Селянин, несший мешок на плече, едва не задел её коленом. Тяжёлые сапоги скользнули по пыли, он глянул в её сторону: сонные глаза под густыми бровями, ругань наготове. Но взгляд прошёл мимо — капюшон, тень, тёмный рукав.

Всё казалось слишком громким. Люди смотрели — так чувствовалось — все, сразу, каждый прохожий. Но чем ближе к замку, тем разнообразнее становилась толпа, и взгляды рассасывались — как вода уходит в песок, не задерживаясь. Возницы спорили, торговки тянули на разные голоса, кто-то смеялся над чей-то грязной шуткой; между тел и жестов исчезало место для "узнала". Это и было тем, на что рассчитывала Элиора.