Оковы престола: Пленница и монстр

Глава 12 - Между зверем и сталью

У границы леса воздух пах смолой и мокрой землёй. Солнце уже сползало к западному краю, и стволы сосен, вытянувшись, кидали на поляну длинные тени — как копья на параде. Принцесса стояла на кромке высокой травы, слышала, как вдалеке шевелится речка, и чувствовала соль на губах — то ли от ветра, то ли от собственной тревоги. Перед ней, лицом к лицу, застыли двое: рыцарь в сияющем, почти не запятнанном доспехе и Раварн, чья шкура, казалось, вобрала в себя весь лес — тёмная, пёстрая, с редкими светлыми прядями, как лишайники на камне.

Келвир держал клинок высоко и красиво, будто позировал перед придворным живописцем. Шлем был приподнят — чтобы можно было видеть глаза; от металлических накладок пахло маслом и углём. Раварн дышал глухо, с надсадным ворчанием; в этот звук вплетались запахи: прелая хвоя, тёплый звериный мускус и сырое утро, которое ещё не наступило.

— Хватит! — голос сорвался прежде, чем Элиора успела придумать, что скажет. — Раварн, он пришёл помочь. Не нужно всё усложнять.

Слова, разрезав воздух, вспомнили дорогу к обоим. Рыцарь едва заметно потянул уголок губ — в улыбку, в усмешку, в привычку к игре. Раварн не шелохнулся, только плечи у него дрогнули, будто он перешагнул невидимую стальную нить.

— Значит, вы уже выбрали имя для нового питомца? — протянул Келвир принцессе, и голос его был мёдом, в котором слишком много тмина. — Или он назвался сам? Слыхал, некоторые учёные мужи не в шутку верят, будто и человек когда-то был животным…

— Некоторые до сих пор остаются животными, — ответил Раварн хрипло. — И ведут себя соответственно, даже если живут в стенах замка.

У рыцаря дёрнулся глаз — совсем чуть-чуть, как у человека, которого укусил комар, и он решил этого не замечать. Он ответил без заминки, притупляя остроту лёгкой усмешкой:

— В таком случае, почему ты до сих пор не сумел найти с ними общий язык?

Ответная стрела попала в цель. Раварн сдвинулся, как зверь, которому наступили на лапу: рванулся вперёд, изломав тень, распустив когти, а земля под ним, казалось, упруго вздохнула. Рыцарь опустил клинок — движение было настолько отточенным, что в нём слышалась музыка строевого двора. Но между ними, как брешь в стене, вдруг оказалась она.

Принцесса не помнила собственного шага. Просто обнаружила себя в траве, в запахе полыни и мёда, с руками, распахнутыми в стороны, будто собиралась обнять весь мир, лишь бы он не распался. Она смотрела сердито, хмуро, строго. Взглядом, с которым нельзя спорить.

И он, уже в прыжке, выкрутился, как раненая птица, ударился плечом о землю и, больно вскрикнув, прокатился несколько шагов, оставив на влажной траве тёмную полосу. Тяжёлое дыхание сорвалось на рычание. В этом рычании была не злость даже, а унижение — живое, почти осязаемое, как горячий пар от пруда ночью.

Келвир застыл. Стрелка клинка, которую он только что направлял в горло, теперь, странно смирившись, смотрела вниз. Он шагнул, будто собирался подхватить принцессу за локоть — отвести, укрыть, — но принцесса сама шагнула к Раварну.

Её ладони, чуть прохладные после утреннего ветра, легли ему на плечи. Под пальцами — шрамы, неровные, жёсткие; кожа — то ли кожа, то ли шкура, и всё равно тёплая.

— Он мог и не отпускать меня из замка, — сказала она тихо, так чтобы слышал прежде всего он, — и всё же отпустил. И пришёл. Это уже многое значит. Нет повода подозревать его во злом.

Рыцарь в этот миг улыбнулся кому-то за её плечом — возможно, ветке, возможно, тени — и улыбка эта была идеальной, как изображение монеты в учебнике по арифметике. Если бы не тень, мелькнувшая в уголках губ, — краткая, как всплеск на воде.

— Мне важно лишь одно, — произнёс Раварн медленно, не поднимая на неё глаз, заталкивая обиду куда-то глубже, туда, где давно гудело от боли. — Заставить короля заплатить за то, что он совершил. Если этот человек поможет — я поверю. Делайте, что считаете нужным, Ваше Величество.

Он сказал «Ваше Величество» так, будто за каждый слог приходилось платить серебряной монетой. Потом распрямился, рванулся в лес и исчез между стволами — быстрый, как мысль. Шум ветвей ещё миг шептал о его присутствии, затем стих.

Принцесса ощутила, как в животе пусто, словно она выпила слишком много речной воды и вся она стекла в землю. Хотела броситься за ним — знала, что не догонит, но тело просилось в бег, в движение, в попытку исправить мир до того, как он совсем треснет.

— Только зверь сможет догнать другого зверя, — сказала стальная рука, сжав её ладонь удивительно деликатно. Рыцарь стоял рядом, запах полированной стали перемешивался с запахом кожи и конского пота, будто из памяти о дороге. — Нет смысла гнаться за ним.

Слова были ровны, как гладь пруда до первого камня. И всё же внутри принцессы они легли вкривь — неправдами и не тем, что сейчас нужно. Она знала: смысл есть всегда. Но знала и другое: догнать Раварна ей не под силу. Эта истина была проста, как хлеб, и горька, как кора.

Она выдохнула и кивнула. Трава подолом шевельнулась, за коленом щекотнул стебелёк с семечками, и в этой малости была внезапная нежность — к миру, где всё ещё можно чувствовать.

К вечеру лес стал тесным. Пахнуть он начал сумерками — когда смола на срезах пней делается густой, как мёд, а воздух, дышащий с земли, отдаёт холодком, обещающим росу. Домик стоял на крошечном прогале — нет, на сорванной с ветвей ладони: низкая крыша с глиной, бревенчатые стены, за порогом — щербатый камень. Из трубы тянулся дымок и рассыпался в ветвях.

Раварн вышел из тени, неся на плече добычу — крупного зайца и птицу, уже ощипанную грубо и поспешно. На шкуре легли полосы света, как на спине речной рыбы; уши его слушали лес, когти ритмично постукивали по рукояти крюка, которым он подвесил птицу.

Внутри, когда он распахнул дверь, пахло углями и чем-то резким — оружейным маслом, которым иногда натирают петли, чтобы не скрипели. Рыцарь сидел у стола так, будто стол — это кафедра, а он — профессор учтивости. Клинок лежал рядом, чистый, будто день прошёл зря.