Оковы престола: Пленница и монстр

Глава 14 - Шёпот тайны

Балкон нависал над чёрной ямой, как каменный полумесяц, опоясанный решёткой в человеческий рост. Магические фонари на цепях висели неподвижно, их бледно-синие ядра потрескивали, бросая на камень свет без тепла. Запах сырости держался упрямо: мокрый известняк, железо, лёгкая гарь от факельных поджигов, кисловатый дух промасленной кожи. Элиора стояла прямо, ладонь на перилах. Холод металла прожёг кожу, как знак «не отступать».

У лестницы вниз, широких ступеней, перегораживая путь, стояли двое из личной гвардии Вирелла; на узкой винтовой вверх сторожили ещё двое. Шлемы отполированы до зеркала, но зеркала отражали лишь тусклые пятна фонарей. Где-то капала вода — редкими, слишком громкими каплями. Тук. Пауза. Тук.

— Отец, вы здесь? — спросила Элиора, улыбаясь так, как улыбалась за столом перед сотней глаз. — Я рада вас видеть.

Она вложила в улыбку всё, чему училась с детства: ни звука лишнего, ни дрожи. И не знала — выберет ли Вирелл ласку или холод. Считает ли её виноватой. Монстр похитил её, да; но здесь она оказалась уже не в роли похищенной, а прокралась в замок сама.

Пауза натянулась, как струна. Никто не двигался. Келвир, полкорпуса позади, встретил её взгляд. До сих пор непонятно, зачем он помог выбраться в первый раз, если всё равно решил выдать.

Король сделал шаг. Он взял в руки ладони принцессы. Пальцы — тёплые, сухие, с тонкими мозолями у пера и грубыми у основания.

— Моя бедная дочка, — сказал он негромко, и голос его разнёсся по камню. — Тебе пришлось пережить настоящий ужас. Но ничего… с этого дня ни одно живое существо не посмеет без моего ведома приблизиться к твоим покоям.

Слова легли гладко, как меховой плащ. Но под плащом звенела кольчуга. «Не посмеет приблизиться» — значит, он всё-таки хочет это сделать, он собирается закрыть дочь в королевской тюрьме, закрыть навеки в её покоях.

Она выпрямилась выше, чем требовал этикет. Гордо. Спокойно.

— Любое наказание я приму, — сказала она, — сдержанно и без споров. Но при одном условии, отец. К моим покоям не будет допущен рыцарь Келвир… как и прочие чудовища.

Фонари потрескивали. На лице Вирелла едва заметно дрогнула бровь. Удивление длилось миг — и ушло. Он быстро понял: Келвир привёл её к трону. Для дочери — предательство. Для короля — верная служба.

— Ваше высочество, — отозвался Келвир прежде, чем его окликнут, и слова его, как всегда, сверкнули полировкой, — позвольте умолять о прощении за неучтивость и за то, что показался вам холодным. Но иной раз долг превосходит частное чувство. Связан клятвой его величеству и иначе поступить не мог — даже если бы вы велели.

Его «даже если бы вы велели» треснуло, как глазурь. Элиора не улыбнулась. Она лишь оглядела решётку: прутья — толсты, гладко-холодны; щелей, куда пролезет девичье плечо, нет. Вниз — мрак, пряный холод сырости, будто из хранилища вин. Вверх — узкая лестница к дверям, за которыми город и воздух без каменной пыли. Но там — алебарды.

Чудо оставалось единственной дверью.

— Прошу также принять, государь, — Келвир поклонился королю, — мои извинения за явленную поспешность. Сердце порой опережает гусли рассудка, когда речь идёт о безопасности трона.

Горечь поднялась к языку, как недозрелый орех. Элиора проглотила её. Король ничего не ответил и никак не отреагировал на её просьбу. Неужели, даже слова его верного рыцаря стоят больше, чем её просьба?

Снизу подуло прохладой. Воздух сдвинулся. Капля, что так размеренно падала, задержалась и исчезла. Сначала пришёл запах… горячего железа? Жженых волос? Потом звук.

Сначала одинокий, дрожащий, как чужая нота. Тянущийся свист, будто ноготь по мокрой глине. Затем глухой удар, внутри которого щёлкнуло быстро, неприятно. Пауза. Ещё.

— Что это? — Король стал жёстче. — Я спросил: что это?

Никто не ответил. Никто не знал. Взаимные взгляды, короткие жесты. Один взялся за рукоять меча. Другой отпустил — чтобы не звенеть.

— Увести принцессу, — тихо сказал Вирелл.

Элиора отступила на полшага. Медленно. Почти незаметно. К решётке. Время ползло, как улитка, мысли — бегом. Задержаться. Понять. Слева шевельнулись двое. Повернулись плечами, прикрывая. Фонари потрескивали.

Звук повторился. Из глубины. Ближе. На этот раз он был сложнее: чирканье, влажный хруст, короткое сопение. Не звериное. Не человеческое. Словно ломали сухую ветку — а внутри неё лопнул тростник, выпуская воздух.

— Быстро! — Вирелл поднял руку.

— Движение! — крикнул стражник у решётки вниз.

Гвардейцы двинулись. Двое — к Элиоре. Двое — к двери. Металл шуршал. Плащи скользили. Принцесса отступала. К решётке. Спиной — к холодному железу. Щелей нет. Камень — мокрый. Воздух — липкий. Выхода нет.

Снова звуки. Ближе. Взрывное сопение, словно кто-то учился дышать. Внизу прошуршало. Что-то мягкое ударилось о ступень. Скатилось. Замолкло.

— Поторопитесь, — сказал Вирелл — и страх резанул в голосе.

Келвир вышел вперёд. Раздражение вытеснило выдержку. Рука на эфесе. Другая — раздвигает дорогу. Он всегда уставал ждать, когда медлят другие.

Снизу рвануло. Рёв. Нечеловеческий. Не громкий — глубокий, как вибрация в кости. Внизу родился ад.

Все застыли. Элиора сжала прутья, костяшки побелели. Воздух стал вязким. Двигаться было страшно — будто любое движение услышит тот, кто ищет именно движение.

Бой начался сразу. Сначала — крик тюремщика, сорвавшийся на высокую ноту и оборвавшийся. Затем — свалка звуков: визг железа, глухие удары, хлещущие шлепки, чьи-то короткие резкие вдохи. В вдохах распахивались суставы. В ударах — лопалась до предела натянутая кожа. Где-то там ломались кости — слишком узнаваемо, как треск сухой куриной лапки, только ещё страшнее.

Шум рос. Он катился справа от балкона. Под ногами. К лестнице. Винтом. Всё ближе. Всё быстрее.

— К оружию!

Сталь зашипела из ножен. Шаги. Щиты стукнули о камень. Вкус воздуха стал железным. Сердце — в горле. Губы сухие.