Оковы престола: Пленница и монстр

Глава 15 - Город, который я оставляю

Разлом раскрылся мучительно медленно, как зажившая рана, которую снова заставили кровоточить. Камень сперва застонал, затем хрустнул, и на влажный булыжник вдоль канализационных стоков посыпалась свежая крошка с острым известковым запахом. Это случилось ночью, но сейчас показалось, будто бы всё произошло снова.

В тёмном проёме, где ещё шелестела тонкая пелена немирного воздуха, показалась широкая спина Раварна. Он вынырнул одним движением — тяжёлым, звериным, — оседлал солнце, отражённое в луже, и замер. На нём сидела Элиора: ладони вцепились в грубую, тёплую шкуру между выступами лопаток, лодыжки упёрты в рёбра, как в низкое, непокорное седло. Верёвка вилась вокруг её талии и груди, перехватывала плечи, — короткие узлы, заранее приготовленные, пахнувшие смолой и морской солью.

Она видела всё слишком ясно, будто воздух из разлома выдул из глаз сонливую дымку. По блеску свежих сколов, по каменным блокам, сдвинутым к стене, по матерчатой подстилке, незаметно спрятанной в тени водосточной арки, она поняла: он был здесь ночью. Здесь же он ждал; здесь он готовил бегство. Внизу журчал невидимый поток, пахло железом, тиной и влажной плесенью. По гладкой стене скатывалась вода, оставляя на камне блестящую дорожку, которую хотелось потрогать пальцем, чтобы убедиться — всё это наяву.

— Ты… — голос сорвался, и она выдохнула, заставив себя говорить ровно, — ты с самого начала знал, что так будет. — Слова прозвучали утверждением, и только потом стали вопросом. — Знал, что в замке ждёт засада. Пришёл сюда ночью, пробрался в подземелья и… спас меня. Скажи, откуда ты узнал, что в этой стене можно сделать проход?

Раварн не сразу повернул к ней голову. Свет заиграл в его глазах холодным янтарём и ускользнул. Он смотрел на камень и будто видел не камень. Губы шевельнулись, под кожей неровно заиграли сухожилия.

— Потому что здесь… — он произнёс низко, сипло, — здесь меня сделали тем, кто я есть. — Тяжёлый взгляд скользнул по шрамам стены, как по собственной коже. — Здесь оборвали одну жизнь и сшили другую. Я помню многое здесь, что хотел бы забыть.

Он шагнул из остатка сияния, и разлом, словно выдохшись, схлопнулся в тонкую трещину, через которую больше нельзя протиснуться даже ветру. С дальних улиц донёсся треск рогов и звяканье блях — в замке уже вовсю шёл бой. Где-то очень высоко пробил колокол часовни.

— Пора, — сказал Раварн. — Пока стража занята теми, кто вырвался из ям. — Он повёл плечами, проверяя, как лежит верёвка, как устроилась она, и коротко, почти бережно, фыркнул.

Элиора кивнула. Пальцы сильнее вжались в шероховатую кожу. От неё шёл терпкий, едва сладковатый запах, как у согретой солнцем хвои, и где-то глубже — привкус горелой смолы. Она прижалась, пытаясь стать продолжением этого странного, опасного существа, и шепнула:

— Я готова.

Они сорвались. Стоило выйти из-за угла, как навстречу выдохнул влажный, жаркий воздух низин — квартала бедняков. Каменные коробки здесь стояли плечом к плечу, окна смотрели на улицу пустыми глазницами, из сточных канав тянуло кислым пивом и тухлой речной рыбой. На грязной мостовой, прямо перед ними, застыл мальчишка — кость на кости, босой, коленки в кровавых царапинах, руки вытянулись к мятому тряпичному мячу. Он поднял глаза, увидел зверя, увидел зубчатую тень, — и замер, как птица, которую поймал взгляд змеи.

Раварн инстинктивно приподнял голову: от ноздрей кверху пошёл пар. Элиора почувствовала, как напряглись мышцы под её ладонями. Она видела его в профиль — острый, почти волчий, — и видела, как уголки глаз чуть опустились. Он отвёл взгляд.

— Не бойся, — сказала она мальчику. Голос сам нашёл нужную высоту — негромкую, ясную. — Отойди в сторону.

Мальчик сглотнул слюну, увидел на чужой спине девичью фигуру, увидел в её лице спокойствие, которое нельзя подделать, и отступил к стене. Он прижал к груди тряпичный мяч и, не мигая, смотрел, как по улице летит картина, которой не бывает: принцесса, сидящая верхом на чудовище, как на хищном, но послушном коне. Золото её волос — рассыпавшееся, с ниточками пыли — запуталось в роговых пластинках у него на шее; её колени упирались в чешуйчатый валик, и ладонь, скользнувшая по спине, оставила светлую дорожку в дорожной грязи, будто отметила — «свой».

— Вперёд, — сказала она негромко, и в этом слове был не «приказ», а «разрешение быть собой».

Раварн, почти незаметно дернув ухом, двинулся. Камни заскрипели под его когтями, и улица отпрянула назад, как бечёвка, которую резко тянут. Воздух ударил в лицо — солоноватый от пота, пряный от дешёвых похлёбок, сладковатый от подгоревшего сахара, которым кто-то пытался карамелизовать яблоки на углу. На верёвочных сушилках под окнами дрожали выстиранные рубахи; кошка, которая грелась на карнизе, метнулась в щёлку, оставив в воздухе мягкий отпечаток шерсти.

Стрела улицы вывела их к Старому Торгу. Здесь уже просыпались лавки — тянули наружу бочки с мочёной капустой, рассыпали на холсты горки сушёных трав, шуршали мешковиной. Пахло хмелем, горячим хлебом с семенами мака, свежерасколотой древесиной — плотник по соседству выбивал долотом «ласточкин хвост» и сам себе насвистывал. Торговка с жирным платком на голове увидела их, икнула от страха и, вопреки себе, перекрестилась крестом не из молитвенника, а из привычки — от нечистого, чтоб не поглядел. Элиора, проносясь мимо, встретилась с ней взглядом и кивнула, как кивала когда-то кому-то, выходя из экипажа: «доброе утро». У женщины затряслись губы, и она — позже она расскажет это всем — не закричала.

Дальше был Ряд Златошвей — в этом квартале лавок было мало, но каждая стоила целого переулка. Витрины выстилали шёлком изнутри, стеклянные козырьки капали каплями росы, и там, где открывали двери, просачивался тонкий дымок благовоний — сандал, мускус, мирра. Элиора на секунду почувствовала, как в горле сладко защипало: она узнала запах купца Эзама — тот всегда приносил новый сорт масла, рассказывал, как в далёкой пустыне его выжимают из орехов ногами под песни. «Ваше высочество, — шептал он, — этот аромат вас не предаст». Её редко выпускали в город, но в этих лавках её любили: не как принцессу — как девушку со вкусом, которая умеет улыбнуться и спросить именно то, что торговец мечтал рассказать. Когда-то зимой здесь в витрине стоял ледяной пёс, и девочки в шубках визжали возле него, пробуя языком лизнуть ухо. Лёд пах железом и синевой.