Оковы престола: Пленница и монстр

Глава 16 - Тропой к проклятым

Скалы шуршали под сапогами, словно кто-то прятался в камне и шептал, не мешкая: «возвращайся». Элиора остановилась на гребне, где тропа делала петлю, и оглянулась. Из-за лесных верхушек, затуманенный голубой дымкой, маячил замок — крошечный, как игрушка в ладони великана, и всё равно настоящий. От него тянуло прохладой и домом: мокрой известью, печным хлебом, распаренной кожей конюшен. В глазах принцессы блеснула задумчивая печаль, та самая, что с утра притихла, а теперь опять нашлась в груди, как иголка...

Раварн заметил этот взгляд. Вздохнул — коротко, будто обжёгся воздухом, — и повёл глазами вдоль каменистой тропы, где острые травы царапали щиколотки, а между плит, как тонкие змейки, ускользала вода. Потом посмотрел туда, где дорога, рассечённая оврагами, терялась в седой долине. Там стояла деревня, в которую никто не хотел прийти. Деревня проклятых. Место, о котором детям шепчут глупыми голосами, рассказывая страшные сказки.

— Нам больше некуда идти, — тихо сказал монстр. Его голос лёгкий не был — тёплый, но шершавый, как ладонь после долгого боя. — Кроме деревни проклятых нас нигде не примут. Меня считают чудовищем, а тебя отдадут отцу, как только увидят. Только проклятые не станут связываться с людьми.

Элиора ещё секунду удерживала взгляд на замке, будто прощалась не с камнями и башнями, а с собой прежней. Затем повернулась к Раварну. В её выражении было то спокойное упорство, от которого у мужчин опускаются плечи.

— Я знаю, — сказала она.

— Не стоит грустить, — добавил он и сам, против воли, взглянул туда, откуда они ушли. — Это не помогает пережить то, что на душе.

— Я понимаю, — ответила принцесса с королевской вежливостью, но без сухости. — И благодарна за заботу. Только я не так хрупка, как всем кажется. — Улыбнулась. — В моём сердце поселилась печаль. Кажется, теперь она навсегда со мной. Но это не означает, что она заставит меня передумать.

Она обошла его, удивлённого, и первой пошла дальше по тропе. Острые ветры старались сорвать с плеч плащ, по камню, как по коже барабана, катился мелкий гравий. Раварн двинулся следом, и привычная тяжесть шагов вдруг показалась ему легче. Принцесса не переставала его удивлять. Когда она показала, как умеет обращаться с травами, как готовит из всякой лесной мелочи, он был поражён. Но сейчас она проявляла силу, на которую немногие способны. Печаль, страх перемен — порой одного чувства довольно, чтобы отбить желание идти дальше, но её они не в силах сломить.

Вечером они разбили лагерь у россыпи валунов, где ветер затихал, натыкаясь на каменную спину. Раварн сложил костёр пирамидой, набил середину трухой, тонкими ветками можжевельника и полосками бересты. Искра, слизнувшая сталь кресала, ухнула в сухую мохнатую сердцевину и вспыхнула. Тёплые языки огня поднялись, облизали поленья; в ночное небо взлетели искры — как крошечные души, опередившие звёзды.

Холод лизал спину, пытаясь пробраться ближе, но костёр отгонял его густым дыханием. Над головой открывалось осеннее небо — чистое и бездонное. Листва держала его на кончиках, как распахнутую крышу шатра, и из-под этого навеса виднелись редкие, уже студёные звёзды.

Они жарили добычу на прутиках из рябины — двух корнеликов, лесных тварей вроде кроликов, только с короткими рогами на лбу и сладковатым, чуть хвойным запахом. Жир капал на угли, и угли шипели, пахли терпко, пряно — дымом, можжевельником и мясом. Вкус и запах казались нижними струнами в одной и той же мелодии.

До этого Раварн молчал о деревне проклятых: ждал, когда Элиора спросит сама. И вот она подняла глаза от огня и осторожно спросила:

— Почему её так называют?

Пауза раздвинула ночь. Ветви скрипнули. Где-то в стороне потрескалась кора. Вдалеке, на перемычке оврага, ухнул филин.

— Потому что людям страшно, — ответил он. — Когда людям страшно, они придумывают слова пострашнее.

— А что там на самом деле?

Монстр поглядел на огонь, и отблеск поиграл на его лице, отчего оно стало совсем не чудовищным — взрослым, усталым и красивым в той правде, которой не принято хвастаться. Он заговорил спокойно и ровно, как человек, привыкший к длинным ночам у караульного костра. Голос у него был низкий, бархатистый, с томной басовой ноткой, и, если бы убрать из виду звериные черты, легко можно было представить, что рассказывает не бывший солдат, изуродованный в королевских подземельях, а кто-то из королевских кровей — человек, воспитанный гобеленами и тишиной больших залов.

— Говорят о деревне всякое, — начал он. — Кто-то выдумывает на ходу и приписывает ей чистый ужас. Будто всё отвратительное и жуткое, что только можно представить, там обретает форму. И скажу так: в этом есть доля правды.

Элиора уже собиралась выдохнуть, но напряглась и подалась ближе. История втягивала.

— Ужасы, которым больше негде поселиться, остаются в деревне проклятых, — продолжал Раварн. — Потому что даже им нужна обычная, спокойная жизнь. Как и всем нам. Есть те, кто превратился в истинную тьму. Ночью можно случайно наступить в такой омут и навеки затеряться. Есть те, кто обрёл силу, но потерял разум. Другие стали мерзкими существами: стеклозубами, костогрызами, сумеречниками. Бывают и такие, кто, глядя в зеркало, не узнаёт себя, пугается и сходит с ума. Есть те, кто не может совладать с природой чудища, бросается на окружающих и рвёт сам себя на части. И все они идут туда — подальше от близких, друзей и знакомых.

Он подбросил в костёр веток; искры вспыхнули и потянулись вверх лёгкой стаей.

— Там собираются вурдалаки, оборотни, перевёртыши. — Он перечислял не торопясь, будто пересчитывал шаги по знакомой дороге. — Там же живут и наши… редкие братья: стеклозубы, костогрызы, сумеречники, прахоеды. В деревне проклятых никто не смотрит друг на друга, как на чудовище. Потому что все вокруг такие же.

Элиора дрожала. Она не заметила, когда это началось — дрожь росла где-то между лопаток, сползала на плечи и пальцы. Раварн, увлёкшись рассказом, заметил поздно. Подбросил в огонь ещё, но пламя не согревало так быстро, как хотелось. Тогда он протянул руку, осторожно взял принцессу за запястье и подтянул ближе.