Оковы престола: Пленница и монстр

Глава 17 - За границей проклятой осени

Оставшееся время пути к деревне проклятых Элиора шла рядом с Раварном с задумчивостью об руку. Он не мешал: шагал чуть вперёд, иногда оглядывался через плечо — просто взглядом отмечал, здесь она или куда-то уплыла мыслью. Он всё понимал без слов. В голове у принцессы, наконец, столкнулись мысль и память: отец, подземелья, монстры, не крики — а чужие тени, что лезли из глубин. Отец знал. Знал про низы, раз слышал тот звук и не удивился. Знал и молчал. Эти два «знал» не умещались у неё в груди, как тесно сидящие в одной клетке звери.

Сначала она думала, что мрак — от мыслей. Но мрак густел не в голове — вокруг. Осень здесь была другого сорта, не золотая и не дымчатая, а «гнилая и жухлая», как чужая тряпка, которой протёрли небо. Сначала это проявлялось мелочами: лес шуршал более сухо, чем должен; ветер тащил запах болотной соли, будто где-то разлили море и забыли собрать. Потом сменились звуки. Птица не пела, а скреблась криком, и казалось, будто она кричит прямо в лицо: тонко, в ухо. На воде появилась тина — не зелёная, а ржаво-чёрная, с пузырями, лопающимися на «тьфу». Под ногами внезапно пошёл чёрный грунт — не земля, а что-то пережжённое, как будто костёр переехал под поверхность и прошёлся вдоль дороги.

Элиора вздрогнула и остановилась. Повернула голову — и будто сорвала с мира капюшон. Всё переменилось сразу: деревья — не те; стволы местного леса были гладко-чёрные, как лакированные, а кора отливала маслом и плесенью. Листья не желтели — имели цвет копчёной кожи. Травы казались полумёртвыми, но цепкими, как тонкие пальцы. С ветвей свисал грибной иней — сухой на вид, влажный на ощупь. Где-то булькнуло — и тишина слиплась.

— Не отставай, — коротко бросил Раварн, не оборачиваясь, но слыша, как её плащ цепляет сухие травы.

Она хотела ответить, и в этот момент из разлохмаченных кустов слева выпрыгнуло что-то размером с ребёнка. Тварь была мелкая, клыкастая и когтистая, с кожей цвета мокрой золы, с хлыстом-хвостом, на конце которого болтался костяной крючок. Она шипела и шла в лоб, рот распахнут, клыки блеснули. Воздух пах мускусом и болотной мятой, как в плохом шкафу.

Раварн оказался над ней мгновенно. Просто не было — и уже навис. Он встал, как второе дерево: шире, темнее. Рога — короткие, упрямые — поймали тусклый свет. Тварь поднялась на задние лапы и зашипела ещё выше, а он ответил низким рыком — медвежьим по давлению, волчьим по угрозе. Это был не просто звук, это был приказ: «отойди, мелочь». В этом рыке было что-то территориальное и простое, как «моя». Элиора на секунду увидела не людей — двух зверей, меряющихся дыханием. Малый — нервный, стремительный. Большой — спокойный и страшный. «Это моя добыча», — сказал бы он, если бы звери говорили словами.

Ноги у неё подкосились не от слабости — от того, что организм решил: «падай, так безопаснее». Изнутри подступил тёплый, неприятно сладкий холод. Она начала оседать, и мир пошёл под наклон. Раварн успел. Когти обожгли через ткань — нет, не ободрали, просто удержали. Его ладони были горячими, пахли дымом и мокрой шерстью. Он прижал её к себе — на четверть ближе, чем можно.

Глаза встретились, как два ножа, случайно перекрестившихся на столе. В его зрачках мелькнул испуг — редкая искра. В её — упрямство, из той породы, что держит спину прямой, даже если рядом никто не видит. Дыхание стало частым и коротким. Воздух между лицами — плотнее. «Ещё полшага, ещё…» — будто кто-то шепнул. Она слышала, как в его груди заходил хрип. Он слышал, как в её горле дрогнул звук. Их тянуло, и тянуло правильно — без сомнения, как тянет к огню, если мёрзнешь, — но оба стояли на краю черты.

Слева хлопнуло. Там что-то шевельнулось в тростнике, как если бы огромная рыба решила научиться ходить. Звук разорвал сеть, они посмотрели туда одновременно, на один короткий уголок взгляда — и всё. Близость рассыпалась. Тварь, которой «приказали», скатилась в кусты и исчезла, оставив на воздухе шкурный запах.

— Благодарю, — сказала Элиора ровно, когда дыхание вернулось. И слегка наклонила голову — именно так, как это делали в Нокталии те, кто рождён со знаком короны: королевский кивок — чёткий, сдержанный, понятный всем, кто умеет видеть.

Раварн кивнул в ответ так же коротко. Молча развернулся и пошёл. Она качнула головой ему вслед и — не удержалась — улыбнулась, как улыбаются дикому лосю, который неожиданно уступил тропинку. «Невежда. И что с него взять. Зверь», — подумала она без злости.

По этим землям они шли долго. Не так долго, как по Нокталии, но дни здесь не измерялись привычно. Ночь отличалась от дня только тем, что ночью не видно вообще ничего, а днём видно, как эта невидимость дышит. Туман не лежал — ходил. Трудно было сказать, он ли шелохнул куст, или там проскрежетало чьё-то маленькое «я». Дороги путались — иногда они поднимались на сухой плат, где ветер гонял пустые звуки, иногда шли в низине, где пахло йодом, болотной солью и сырой шерстью ночи.

Элиора стала чаще спотыкаться. Тёмный грунт пружинил, а тонкие корни цеплялись за каблуки. Она умела падать, не падая: сглаживала шаг, прятала колебание в складки плаща. Несколько раз Раварн тянулся, будто собирался подхватить — и останавливался в полпути, как будто ему тоже надо было держать линию. Он бурчал недовольно, когда она задерживалась, срывала травы и знакомилась носом с землёй.

— Зачем? — спросил он однажды только, не тратя слов на «что», «почему» и «сколько ещё».

— Нужны, — ответила она лёгким тоном, почти вежливо. И присела, отщипнула стебель «болотного иссопа» — узкие листья пахли горько и сладко, как недоспелый анис. Рядом рос «чернолист» — влажный, с густой смолистой кожицей; если провести по ней ногтем, поднимался матовый блеск. А пониже опушкой росла «дымница» — серые, как пепел, метёлки, на которых сидели холодные капли. Элиора клала травы в карман, иногда перевязывала пучки полоской ткани.

— Хочу есть, — сказал он в другой раз и посмотрел на небо. — Здесь никого.

— Здесь «все» — но не для тебя, — сказала она, глядя на туман, где мелькнуло полосатое, как болотная осока, существо и сразу растворилось. — И не для меня.