Оковы завтрашнего сна

Эпилог

2 декабря

Увольнение. Если попытаться залезть в этимологию этого слова, то можно понять, что его корень «воля». Это свобода от обязанностей, от работы, от какого-либо начальства. Как и у всех понятий, у этого есть и свои плюсы, и свои минусы. Уход от привычного места занятости, прощание с коллективом, стабильная зарплата — это всё считается обратной стороной получения «воли». Человек сам решает, что для него важнее. Казалось бы, чаши весов в равновесии, только от желания человека одна или вторая может очутиться наверху или внизу. Но тут следует заметить, что все эти теории и размышления актуальны лишь для добровольного увольнения по своей воле. Ведь какими бы ни были открытые перспективы будущего, быть выгнанным из горящего вагона гораздо хуже, чем самому понять его ужасность и покинуть.

Утро. Светало. Старичок засовывал очередную безделушку в большую картонную коробку. Находясь сейчас в родном кабинете, он проделывал это действие несколько раз с другими предметами, которые признавал своими. Завершая ритуал перемещения бумаг и книг в сумку, пожилой мужчина плевался, проклиная всё, начиная от этого самого кабинета и заканчивая всем белым светом.

При попытке очередной транспортировки рамки с фотографией в коробку та, буквально, выскользнула из рук и очутилась на деревянном полу. С изображения на старика смотрели двое мужчин, в одном без труда узнавался сам владелец, на десяток лет моложе, второй же выглядел доброжелательно по отношению к первому. На фото они обменивались рукопожатиями и улыбались, глядя в объектив. Фоном служило некое подобие сцены, на которой красовалась выложенная большими буквами надпись: «Студенческая весна».

«Как директор Колумбийского университета, я выражаю искреннюю благодарность вам, мистер Ватерлоо, — старичок вновь сплюнул. — Не знаю, что бы мы... я без вас делал».

— Вот теперь узнаешь! — прикрикнул он и начал неистово топтать фотографию, превращая рамку в кашу из осколков и оставляя на самом изображении коричневатые следы.

После небольшой заминки вновь продолжил своё дело. Снаружи послышались шаги. Не отвлекаясь на посторонние звуки, старичок даже не изменил выражения лица и принялся за старое.

«Мистер Ватерлоо, я иду к вам за отчётами, — скорчился мужчина. — Мистер Ватерлоо, не рассчитал силу и разбил стекло, — на лице возникла иная гримаса. — Мистер Ватерлоо, почему вы вечно угрюмый? — глаза устремились вверх, губы сплелись бантиком. — Мистер Ватерлоо, как дела у вашей жены», — пинком стул отправился в другой конец помещения.

Отправившись от небольшой одышки, он усмехнулся и начал закрывать створки коробки. После этого повернулся к выходу. На пороге стоял мужчина в зелёном пиджаке, правая рука была перевязана, глаза впивались во взгляд Ватерлоо.

Возникла тишина, которую трудно было назвать неловкой, поскольку она более походила на затишье перед партией в шахматы, когда оба соперника пытались просчитать друг друга наперёд, предугадать ход другого. Однако на лице гостя появилось слабое подобие улыбки, в то время как глаза попытались выжать максимально сочувствие.

— Разминаетесь? — произнёс Бедфорд, указав на валяющийся в углу стул.

Вместо ответа послышалось некое подобие возмущённого шёпота с проклятиями.

— Мистер Бетворт... — начал старичок. — Убегали от полиции, но не учли, что на каждую лань найдётся охотник поскорее? — Ватерлоо покосился на бинт.

— Вы, как всегда, проницательны, — воскликнул Бедфорд. — Именно поэтому я и явился сюда, — он ступил внутрь кабинета. — Надеялся, что, пока я в бегах, ваше убежище станет и моим, — его лицо вновь приняло серьёзное выражение. — Однако видимо, оно уже не ваше...

Старик оскалился.

— Я был прав на ваш счёт, — он хмыкнул. — Злорадствовать и совершать преступления — вот два ваших любимых дела, — проследовал к выходу, обогнув враждебного гостя. — Единственное, за что я благодарен судьбе в данный момент, так это за то, что больше не придётся ощущать ваше присутствие. Прощайте... — замахнулся ногой, чтобы перешагнуть порог.

— Больно быть уволенным за деяние, которое не совершали, — раздалось вслед, Ватерлоо на секунду застыл. — Не всегда рука правосудия судит верно, — собеседник развернулся.

— Даже это вынюхали? — презрительно высказался старичок. — Даже не удивлён, что такой как вы и в эту щель нашёл лазейку.

— И ведь надо же было взяться этому злосчастному журналисту, ни с того ни с сего. Именно в тот момент, когда университет дорожит своей репутацией, стараясь скрыть произошедшее от средств массовой информации.

— Чёрт бы его побрал! Как и вас!

— Обвинения полетели как ножи, — Бедфорд шагнул вглубь кабинета. — Непонятно с чего обыск в рабочем помещении, и вот, визитные карточки именно этого журналиста обнаруживаются в отчётах за имущество. Видимо, владелец забыл убрать их в карман, — детектив наклонился и подобрал фотографию, отряхивая её от осколков. — Репутация запятнана, теперь лишь один выход — выгнать предателя с работы, который слил имена погибших, имя подозреваемого и все‐все подробности дела.

— Не утруждайте себя, мистер, — сплюнул старичок, поправив на себе пальто. — Если вы пытаетесь устроить цирк на костях, то у вас ничего не получится...

— Но мы-то с вами знаем, что это не ваша вина, — проигнорировал его детектив. — Кто-то подкинул, подбросил, — перебирал он, расхаживая по помещению, — подложил вам эти роковые листы бумаги, а после и натравил мистера Лэйджа.