Октомерон, или Моё путешествие по Андалусии.

День первый

День первый

Рассказ дона Аугусто.

История о том, что представления кабальеро о счастье могут сильно разниться с тем, что есть счастье для него на самом деле.

В славном городе Севилье проживал некогда дон Диего Альфонсо де Рибас и Кастильяс, принадлежавший к фамилии знатной и воинственной. Все предки дона Диего служили кастильским королям славно, верою и правдою, не жалея крови своей, и круша врага сталью своих толедских клинков. Однако с тех пор, как последний мавр был изгнан из владений христианнейших испанских королей, слава рода де Рибас стала постепенно угасать, ибо некому было поддерживать её. Дон Диего, последний мужчина в славном роду, в душе был совсем не воином. Самой главной его страстью была страсть к нарядам. Ни у кого не было такого расшитого золотом камзола, как у него, когда выходил он в день Светлой Пасхи из дверей собора. Ни у кого не было столь пышного плюмажа, состоявшего не менее как из пяти перьев. А перевязь его шпаги была затейливо и искусно расшита изображениями полевых цветов — лазоревых, красных, изумрудных и золотых. Усладу для глаз представлял собою славный дон Диего, ведь был он к тому же ещё и красив. Однако, хотя и был он хорош собой и древнего рода, и к тому ж ещё богат, отцы уже двух невест отказали ему в сватовстве, потому как шпага его мирно спала в ножнах, не имея, как сказал поэт, дела, к какому могла бы приложиться, и все в Севилье о том знали.

Как-то раз печаль дона Диего от этого сделалась столь сильной, что он, несмотря на наступление темноты, вышел из дому и отправился бродить куда глаза глядят, не взяв с собою даже верного своего Луку.

Ночь между тем сгустилась над Севильей. Дыхание тёплого ветра повеяло над нею, напоив ароматами лавра и апельсина ночную тишь. То там, то сям из окон доносились голоса, повествовавшие дону Диего о семейных радостях, прятавшихся от него за крепкими ставнями. Бедные домишки, притулившиеся невдалеке от дворцов, также повествовали миру о счастье семейной жизни, коей дон Диего был совершенно лишён, и которой так страстно жаждал.

— Ах, несчастный я человек! — возопил, наконец, дон Диего, наслушавшись всего этого, набродившись и остановившись как раз перед образом Святой Девы на углу Мёртвой улицы, перед которым теплился слабый огонёк. — Отчего ты не хочешь помочь мне? — вскрикнул он, обратившись к статуе, безмолвно взиравшей на него среди ночной тьмы. — Отчего? Разве хуже я прочих? Разве не достоин я счастья, коего не лишены и самые последние бедняки в Севилье? О, ты молчишь… Ты не хочешь помочь мне, хотя я так долго и пылко молил тебя о том, Пречистая дева! Ну, что же! Раз ты молчишь, так я пойду и утоплюсь в Гвадарквивире! — докончил свои безумные речи несчастный дон Диего.

Сказавши так, он решился немедля исполнить своё намерение, и скорым шагом отправился к реке.

Всякому известно, что враг рода человеческого не дремлет и, услыша такие слова, тут же вцепляется в грешника. Так произошло и на этот раз. Едва только дон Диего встал над полноводной рекою, несший свои воды к морю, как вдруг померещилась ему тень, так же, как и он, склонившаяся к водам. Тень эта была одета в длинное тёмное платье и покрыта чёрной мантильей с головы до ног. Она слегка покачивалась, и то воздевала к небесам свои руки, оглашая окрестности стенаниями, то прижимала ладони к своей груди, что-то горестно бормоча. Одним словом, это была женщина!

Дон Диего, поражённый видением, тут же решил подойти к незнакомке и, представившись ей, предложить свою помощь. Ведь сеньора (или, быть может, сеньорита — при этой мысли дон Диего приосанился) оказавшаяся тут совершенно одна об эту пору несомненно оказалась в самом затруднительном положении. По платью незнакомки, блиставшему серебряным шитьем на корсаже, и по ее тончайшей работы кружевной богатой мантилье можно было судить, что принадлежала она к самому изысканному обществу. И, хотя дона Диего несколько покоробило то, что благородная дама могла оказаться без дуэньи или без кабальеро одна ночью посреди города, он, едва поколебавшись, всё же направился к ней. Встав пред нею, он склонился и, прочистив горло, произнёс.

— Драгоценная донья! Простите мне мою дерзость, но я, застав вас в столь удручающем положении, счёл долгом кабальеро предложить вам свои услуги, ежели только таковые нужны вам!

Незнакомка вздрогнула и, обернувшись к дону Диего, ответствовала так:

— О, славный кабальеро! Неужто Господь услышал мольбы мои и направил меня сюда только для того, чтобы я встретила такого учтивого, благородного и прекрасного сеньора, как вы!

Польщённый дон Диего склонился пред нею ещё раз.

— Речи ваши столь усладительны, — ответил он, — что душою моею овладевает страх: смогу ли я быть вам хоть чем-нибудь полезен? Но я уже был неучтив пред вами и забыл назвать своё имя! Меня зовут — дон Диего де Рибас и Кастильяс!

— Славное имя! — воскликнула незнакомка звонким как серебряный колокольчик голосом. — И мне оно знакомо, как знакомо любому севильянцу, если он благороден в происхождении.

Услышав этот сладостный звон, дон Диего преисполнился упований, что дама, находящаяся пред ним, молода и прекрасна, как и её голос.

— Могу ли я узнать, как зовут вас, и чем могу я быть вам полезен? — вопросил дон Диего.