Ольга и попадание в Ренессанс.

Глава 1.

Глава 1.

Засыпая среди кружева

---

Ольга терпеть не могла ноябрь.

Не столько из-за дождей, слякоти и вечной серости, сколько из-за ощущения, что год подходит к концу, а толком ничего и не произошло. А если и произошло — то не с ней. По крайней мере, ничего хорошего.

В этом году, например, окончательно развалились отношения с бывшим мужем. Нет, формально они развалились лет шесть назад, когда он собрал свой кожаный портфель, вытащил из холодильника банку оливок и отправился к «той, которая моложе». Но развал окончательный наступил только сейчас, когда он вдруг позвонил, чтобы «обсудить, как мы будем вместе встречать свадьбу сына». Ольга ответила, что разве только под гром салюта, на разных берегах канала, и трубку повесила.

И вот теперь — ноябрь. Вечер, музей, последняя выставка перед техническим перерывом. Посетителей почти не было: редкие студенты, пара пенсионеров, да молчаливая женщина с ребёнком, которая всё время стояла у витрины с кружевами конца XVIII века. Ольга любовалась на неё тайком. У женщины был усталый профиль, чуть склонённый, как у мадонны с полотен Рафаэля, и пальцы, сжавшие детскую ладонь, дрожали.

Когда часы пробили восемь, и автоматические шторы начали плавно сползать на окна, Ольга выключила экспозиционные лампы. Последний луч упал на шёлковое кружево с проволочной основой — флорентийская техника, очень редкая. Её любимая. Она склонилась над витриной, и привычным движением провела по стеклу, будто прощаясь.

— Вы прекрасны, — тихо сказала она, не обращаясь ни к кому.

И вдруг чихнула. Прямо в витрину. Громко, сердито, беззвучно проклиная кондиционер, старость и ноябрь одновременно.

---

Дома было неуютно. Не потому что бедно — на свою музейную ставку и редкие частные экскурсии она жила вполне сносно, — а потому что пусто. Сыновья выросли, муж ушёл, подруги постепенно растворились в своих заботах. Кружево, вышивка, старинные схемы — это всё оставалось, но уже не радовало, как прежде. Даже книги об истории костюма, аккуратно расставленные на полках, будто скучали.

В кухне пахло сухим базиликом и пыльным кофе. Ольга стояла у окна, размешивая ложкой чай в кружке с трещиной. На стекле отражалось её лицо: тонкое, с уставшими глазами. Ни красивое, ни некрасивое. Просто своё.

— Тридцать лет шнуровок, галунов и медальонов, — сказала она себе. — И вуаля, вы фрейлина без фрейлина. Пожилая музейная ведьма.

Она усмехнулась, допила чай, медленно прошла в спальню. Там пахло лавандой. Любимый плед, подушка с жёстким валиком под шею, и вышивка в пяльцах — так и осталась на прикроватной тумбочке. Несколько стежков в технике «ришелье», и кружево почти закончено. Почти.

«Закончим завтра», — подумала Ольга.

И заснула.

---

Пробуждение было странным. Во-первых, было слишком светло. Не ярко — рассеянно, как в день, когда облака плывут над тонкими шторами. Во-вторых, пахло розами. Не магазинными, заморскими, а густыми, тёплыми, будто цветами над распаренным телом.

И в-третьих… тело.

Оно было не её.

Сначала она подумала, что просто сжала руки во сне, но пальцы оказались длиннее, кожа — мягче, ногти — ухоженнее. Что-то в груди мешало дыханию, не боль, а тяжесть — и только спустя несколько секунд она поняла, что это корсет. Корсет?!

Ольга распахнула глаза.

Она лежала на широкой кровати с балдахином. Ткани — золотые, бордовые, инкрустированные чем-то похожим на жемчуг. Потолок — резной. Над ней — люстра из бронзы, с подвесками. Кровать казалась размером с парижскую квартиру.

Она дёрнулась, попыталась сесть, но тело отозвалось томным вздохом, как будто оно привыкло к тому, чтобы им любовались.

— Так. Что. Это. — произнесла она, по одному слову.

— Ваше утро, миледи, — раздался голос.

В комнату вошла девушка в пастельном платье и с белоснежным фартуком. Светловолосая, с нежным, но сонным лицом, она несла в руках чашу с водой и какой-то напиток на подносе.

— Розовая вода, чтобы освежить лицо, и настой золотого шиповника. Вы плохо спали?

Ольга моргнула. Девушка была настоящая. Кровать — настоящая. Запах роз — настоящий. Всё это было странным, дорогим, плотным, как сон слишком богатой женщины.

— Где я? — прошептала она.

— В резиденции королевы, миледи, как всегда. Хотите, я позову королевского лекаря?

— Королевы? — переспросила Ольга. — Я… я не…

Голос был незнаком. Чужой. Бархатный, с бархатистой хрипотцой, на которую обычно падки были мужчины средних лет. Голос принадлежал телу. А тело — ей. В смысле, не ей. Но теперь — ей?

«Так. Стоп. Ты, музейный работник с остеохондрозом и любовью к кружеву, только что проснулась в теле фаворитки. Почему?»

Ответ не пришёл. Но вместе с этим новым телом внутри словно ожило что-то ещё. Оно пульсировало, как боль в виске, только мягче. Как будто весь воздух в комнате дышал вместе с ней.

И вместе с этим… она почувствовала истину.

Ту самую, о которой в музеях говорили шепотом, ту, которую пытались сохранить в шелках и камнях. Она вдруг знала: этот малахитовый браслет на её запястье — подделка. Отличная, мастерская, но не несущая магии.

А вон тот перстень, брошенный на столик — настоящий, с вплетённым в резьбу именем, которое не должно было быть здесь. Имя выскользнуло из её памяти, но оставило осадок.

Мир начал разворачиваться. И она — вместе с ним.

---
Ольга сидела на краю гигантской кровати и пыталась понять две вещи:
во-первых, почему всё вокруг было до того красивым, что хотелось выругаться,
а во-вторых, что делать с утренним приёмом, о котором вдруг заявила служанка, заглянув в дверь:

— Миледи, ваша новая парча ещё не отпарена, но корсет уже подогнали. Вас будут ждать в зале отражений к девятому удару.

Ольга издала звук, похожий на то, как её кошка когда-то выражала протест, если пытались мыть ей лапы.

— Простите, в каком зале?
— В зале отражений, миледи. Где вы встречались с Его Светлостью… вчера.