Ольга и попадание в Ренессанс.

Глава 5.

Глава 5.

«Как подружиться с домом (и сметами)»

С утра пахло мокрым камнем, известью и корицей — булочная через два квартала уже топила печи. Витражи на лестнице, вымытые мастером Кальдо накануне, впервые за долгое время пропустили настоящий свет: зелёные и рубиновые пятна разлились по стенам, словно кто-то рассыпал драгоценные стеклярусы прямо на штукатурку. Дом вздохнул — или это просто скрипнула балка, — и Ольга ответила ему тем же:
— Доброе утро, старик. Я сегодня не буду тебе вредить. Слишком сильно.

Голем-кулинар, уже освоивший ритуал утреннего кофе, выгладил передник, поставил на стол тонкостенную чашку и очень серьёзно произнёс:
— Смета готова к сверке.
— Смета — вон туда, — Ольга кивнула на длинный стол у окна, отвоёванный у пыли. — А кофе — ко мне. Сначала человек, потом бумага. Так человечество вообще-то и выжило.

Ронвер — выбритый, собранный, в дорожном камзоле без излишеств — уже обошёл двор и сейчас молча стоял у порога, наблюдая, как на стол ложатся листы и тетради. Он ничего не говорил, но Ольга чувствовала в его взгляде привычную для военных смесь терпения и недоверия: «Сначала покажи, потом я решу, не опасно ли это».

— Итак, — она расправила плечи. — План работ на ближайшие три дня. День первый: крыша — западный скат, лестница — клинья и стяжка, кухня — водопроводная руна и печной зуб. День второй: окна — замазка и переплёты, двор — водоотвод и мусор, библиотека — полки протянуть, сигнатуры старых книг снять, чтобы не шипели на мастеров. День третий: холл — штукатурка известковая, без вашей «венецианской» ереси, господа штукатуры; спальни — проветривание, простилки, переучёт белья; подвал — герметизация вентиляционных буртов.

— Впечатляет, — кивнул Ронвер. — Вы уверены, что не ведёте тайную роту сапёров?
— В прошлой жизни — реставрационный отдел. Разницы почти нет: там мы укрепляли фрески, здесь — крышу, и везде главная угроза — мужчина с гвоздём и сомнительной инициативой.

Он чуть заметно улыбнулся. Для него это уже почти комплимент.

Ольга раскрыла кожаную папку — да, ту самую, найденную вчера в библиотеке между «Сметами» и «Привесками». Папка была «правильной»: толстая телячья кожа, шнур, в углу — крошечная рунка равновесия (чтобы листы не «улетали» по ветру, если окно распахнуть). Внутри — списки работ, фамилии мастеров, пометки прежней хозяйки, аккуратные и едкие. На полях попался комментарий: «Кальдо — жаден, зато руки — золото. Не давать задаток свыше трети». Ольга довольно хмыкнула. Приятно ощущать, что твои предшественницы любили жизнь и бухгалтерию с одинаковой страстью.

— Вот, — она подвинула лист Ронверу. — Сегодня ещё закупки: лён на прокладки, сурик, канифоль, льняное масло, два рулона марли, бечёвка, серебряный проволочный жгут и тонкие иглы.
— Иглы?
— «Кружево» для дома, — улыбнулась она. — Я буду прошивать швы на занавесях и кромки ковров простыми охранными стежками. Неброско, но держит намерение.
— Вы шьёте заклинания?
— Я вплетаю смысл. Мне так удобнее.

---

Мастера явились ровно к девятому. Братья Винчези — как два коротких барабана: бух-бух, и весь двор уже в козлах и лесах. Плотники расселись на крыше, как сизари на карнизе, и зацокали молотками. Штукатуры выстроились у стены с ведёрками извести и в мгновение ока превратились в белых духов. Мастро Кальдо, надев кожаный фартук, поцеловал ладонь витражу и, шмыгнув носом, объявил:
— Стёкла плачут, но жить будут. Их надо любить.
— Ласково, но щёткой, — подтвердила Ольга, протягивая ему мягкую козью кисть. — И псалмами из гильдейской инструкции, если помогут.

Она металась между фронтами, как дирижёр, который терпеть не может играть что-то одно. На крыше — проверить конёк: три разбитых черепицы вынули, подбой просушили, клин деревянный заменили на дубовый. В холле — лестница: клинья подбить, где-то сменить ступень; перила — не красить, только масло льняное, тёплое, с каплей смолы. На кухне — руна на кран: провести ногтём, шёпотом «мягче»; печь — прочистить зуб, чтобы тяга не свистела, как душа завхоза в конце сметы.

Голем старательно таскал ведро и не забывал выдавать мудрости:
— Пыль — это прошлое, которое хочет, чтобы его заметили.
— Пыль — это аллергия, — отрезала Ольга, чихнув. — Но мысль красивая. Запишем на стене в сортире — пусть гости просвещаются.

У ворот показался Марчелло с двумя мешками:
— Леди, я принёс льняную паклю и хороший, честный сурик. Скидка — за вашу улыбку и за то, что не выгнали меня со вчерашним пирогом.
— Честный сурик мне ближе, чем честные люди, — поблагодарила она. — Те чаще подводят.
Он подмигнул и испарился, как дым. «Лавочник он или провожатый слухов?» — Ольга поставила галочку в невидимой тетради.

К полудню дом заговорил громче. В западной спальне, куда добрались штукатуры, под осыпавшейся известью обнаружилась тонкая роспись — сетка из лилий, вытянутых в стебли, и крошечных знаков, почти точек. Ольга остановила мастеров:
— Не трогать! Снять слой бережно, подложить марлю, укрепителем пройдём по кромке. Если повезёт — это лилейный бордюр конца века.
— А если нет? — спросил Ронвер.
— Тогда это будет «вдохновлённый лилейным бордюром». Всё равно оставим. Здесь красиво даже то, что уже не совсем есть.

В библиотеке она выстроила ряд из тонких игл и серебряных нитей и принялась прошивать кромки занавесей: стёжок «домой» — короткий, стёжок «тише» — длинный, стёжок «не лезь» — обратно. Лилия на подоконнике тихо светилась, реагируя на каждый узелок мягким теплом, как лампа на касание.

— Это работает? — спросил Ронвер, наблюдая, как нитка уходит под пальцами.
— Это успокаивает дом. И меня. А успокоенный дом реже падает гостям на голову.

Он пожал плечами и пошёл страховать плотников на крыше. Если честно, Ольга ловила себя на мысли, что его присутствие — даже с этим вечным надзорным прищуром — стало частью утреннего распорядка. Подобно скрипу перил: раздражает, но без него как-то неправильно.