Ольга. Княжна Плесковская

Сельская свадьба

Солнце закатилось за полдень, когда все хлопотные приготовления были наконец завершены. Столы ломились от яств, в воздухе витало приятное предчувствие праздника, а женская половина Томилиного семейства, взволнованная и нарядная, в верхних клетях избы доводила красу Малины до неземного совершенства. Были там младшие сёстры Малины – Леля и Услада, Ольга и две Малинины закадычные подружки – худая и острая на язык Берёза и приземистая добродушная толстушка Ива. В Выбутах, лесном краю, девочкам любили давать имена по названию деревьев.

Когда Ольга описала князю Малину пышной телом, белолицей, румяной, с косой, что толще руки иного гридня, она не покривила душой. Всего этого у Малины имелось в избытке. Ещё и росту девица была такого, что и иной гридень очи в очи бы не сумел поглядеть, и крепостью телесной боги не обделили. Удалась Малина в погибшего отца, что собою был богатырь, хотя и статную Голубу никто бы не назвал хрупкой тростинкой. Ступала Малина величаво и плавно, молвила веско и неспешно, но умела и острым словцом припечь, а уж как глянет, бровью поведёт – ровно серебром одарит.

Вот и сейчас, казалось, волновались все, кроме Малины, которая, неспешно осматривала себя в булатное зеркальце, с гордостью и удовольствием любуясь собственным отражением. И не верилось, что лишь несколько дней тому назад почитала себя Малина бессчастной, орошала подушку горькими слезами.

Долго горевала Малина, что никто её такую рослую да крупную замуж не позовёт. Женихи смотрели с восторженным трепетом, но бегали за резвыми хохотушками. Зато Первуша, не смущаясь ни своего невеликого роста, ни худощавого телосложения, как только Малину увидел – обомлел: «Вот это девица, каких богатырей нарожать ему сможет!», – и ничтоже сумняшися повёл осаду по всем правилам ратной науки.

Малина невзрачного, по её разумению, ухажёра сначала всерьёз не принимала: ни косой тебе сажени в плечах, ни золотых кудрей, ни взора соколиного. Но Первушу с толку девкина холодность не сбивала, и ухаживания свои он продолжал упорно и настойчиво. То место лучшее для Малины на посиделках займёт, то самый лакомый кусочек со стола принесёт, да и подарками Малину баловал – то бусы, то зеркальце, то отрез заморской ткани. Бывало раньше, Малину дразнили и за высокий рост, и за стать, но как Первуша появился, никто рта открыть не смел. И в службе ратной Первуша отличался, Яромир всегда с ним лично словом молвился, и неспроста: Первуша своих подопечных гридней гонял без устали, его десяток был самым лучшим из трёх. А уж когда обнимал Первуша Малину за плечи, то никто бы не посмел назвать его тщедушным или слабым, руки под рубашкой были крепче камня. Постепенно Малина настолько привыкла к Первуше, что и дня без него не мыслила. А когда Яромир отправил Первушу в Плесков с поручением, и отсутствовал удалой гридень аж целую седмицу, тут уж Малина и вовсе извелась. Вот такая любовная повесть-кручина, что ныне продолжилась свадьбой. Как столетний дуб вырастает из молодой поросли, что из малого желудя взошла. Так и из привычки порой рождается привязанность, а из привязанности крепкая любовь.

Для свадебного обряда облачили девицы Малину в баскую черемчатую тончайшего льна сорочицу, украшенную по вырезу затейливой вышивкой, в которой мерцали и золотые нити, и стеклянный бисер, и жемчуг. В более скромном исполнении узор повторялся и на подоле, что выглядывал из-под нарядной пестряди понёвы[1]. Поблёскивали золотые нити и в красном пояске, с которого на цепочках свисали подвески-обереги, должные притянуть в семейную жизнь молодых достаток и счастье. Длинные рукава Малининой сорочицы скрепили на запястьях бронзовыми наручами с затейливыми рисунками. Бронзовым же венцом обхватили голову. На челе венец украшал чеканный узор, кружево колец спускалось по вискам к гладкой белой шее, увитой ожерельем из разноцветных стеклянных бусин. Попадались в нём бусины зелёного стекла, а три были из дутого золота. Последний раз щеголяет девка в венце и радует взоры окружающих светлой гривой роскошных распущенных волос. Нынче вечером уплетут волосы в косы, уложат кольцами и укроют от посторонних глаз девичью красу тонкой тканью убруса[2] – теперь не девка, а мужняя жена. Завершили наряд сапожками из красной кожи – подарком Яромира. Имелась ещё в праздничном наряде подбитая беличьим мехом душегрея, сшитая из заморского сукна, купленного Первушей.

Наряжая Малину, девицы пели, продолжая оплакивать, как и было положено, уходящее невестино девичество:

Ой, судьба моя, ты судьбинушка,

Доля трудная, доля тяжкая.

Словно белую берёзоньку,

Поломали меня, с корнем вырвали.

Увели меня от родной избы,

От родимых отца-матушки,

Повели меня да на свадебку…

– Малинка! – влетел в ложницу запыхавшийся Любим. – Первуша приехал и дружки его, Борщ и Млад, и ещё целая ватага.

Малина охнула и прижала ладони к губам. Невозмутимость слетела с неё, как желтый лист с древа по осени. Так она простояла неподвижно несколько мгновений, пока рассудительная Берёза не взяла её за руку и не увлекла за собой вниз по лестнице в горницу. Малину отвели в красный угол, под деревянные резные свята[3] Рода и Рожаниц, посадили на лавку и укрыли шубой. Берёза, Ива и Ольга загородили Малину, повернувшись к лавке спиной. В горницу вышли Томила с Голубой. Мать невесты несла в руках каравай на рушнике. Услада и Леля встали у двери, готовясь встречать жениха.

А жених с дружками тем временем вовсю колотили в дверь избы. Открывать отправили Любима. Как только он отворил, весёлая, уже отведавшая хмельного мёду ватага с грохотом и хохотом вломилась в сени.

– Здравы будьте, добрые люди, – ещё из сеней зычно провозгласил Борщ, Ольгин давний приятель по детским играм. – Пошли мы с товарищами на ловы, зайцев пострелять, – продолжил он, когда вся ватага вошла в горницу. – А один заяц, серебряна шкурка, – тут Борщ нашёл глазами Томилу и повернулся к нему, – за ворота к тебе, хозяин, махнул. Отыскать надобно, позволишь?